— Знаю. Убираю.
Я убрал. Вопросы про цех можно будет задать тому, кто останется контр-адмиралом после аудиенции. Если такой человек будет.
Борисевич остановился шагах в пяти от дверей, дальше не пошёл и анекдотов больше не рассказывал.
— Я тут постою, — сказал он. — Мало ли.
Левый из двоих повернул голову. Движение было абсолютно точным и абсолютно пустым, как у хорошего прибора.
— Контр-адмирал Васильков. Контр-адмирал Зимина. Государь ожидает вас обоих.
Значит, ему уже доложили, что мы прилетели вдвоём, и он не велел её развернуть. Я ещё не знал, хорошо это или плохо, но по крайней мере это было интересно, а в моём положении интересное тоже своего рода новость.
Настасья Николаевна подобралась и выровняла шаг, что ей дорого стоило.
— Готов? — спросила она.
— Нет, — честно ответил я.
Створки разошлись.
Мы вошли.
Глава 15
— Ближе, — произнёс звонкий детский голос. — Отсюда мне вас плохо видно.
Мы прошли ещё четыре шага и встали там, где ворс ковра менял направление, — судя по тому, как аккуратно была прочерчена эта граница, на ней останавливались все. За спиной у нас тоже шли, и вот это было неприятно: две пары шагов звучали одинаково. Не похоже — одинаково. Даже у самого вымуштрованного человека правая нога ставится чуть иначе, чем левая, в ней живёт маленькая случайность, которую не вытравить никакой строевой подготовкой; здесь случайности не было, здесь было расписание.
Настасья Николаевна повернула голову ровно настолько, чтобы увидеть, где они остановились, и дыхание у неё сделалось короче на четверть. Алекс-1 встал за моим правым плечом, Алекс-2 занял такую же позицию за её левым, и расстояние у обоих было одно и то же до сантиметра, в чём я почему-то не сомневался.
— Они всегда так делают? — спросила она одними губами.
— Нет, — ответил я так же, и почувствовал, как у неё чуть отпустило плечо. — Похоже, с сегодняшнего дня.
Иван Константинович сидел за столом, который строили не под него. Столешница приходилась ему выше локтей, и мальчик держал руки поверх неё сложенными — не от смущения, а потому что в таком положении руки не требуют внимания. Он посмотрел на меня, потом на Зимину — дольше, чем на меня, и это было первое, что мне в этой комнате не понравилось, — и только потом чуть в сторону, к окну, где, заложив руки за спину, стоял Густав Адольфович Гинце.
— Прошу вас, профессор.
И замолчал, и молчал потом очень долго, и это молчание было устроено умнее всего, что говорилось в комнате следующие минуты. Мальчик дал слово советнику и аккуратно убрал себя из разговора — так, чтобы всё сказанное считалось сказанным при нём, но не им.
Профессор отошёл от окна и достал лист — настоящий, бумажный, из тех, на которых печатают документы, предназначенные пережить архивариуса, который их подшивал. Пока он подносил его к глазам, я успел подумать, что человек, которого я пять лет назад вытаскивал из заблёванной таверны Порта-Ройял, сейчас будет читать вслух мою биографию, и что в этом, если отойти подальше, есть даже некоторая симметрия.
Читал он тем голосом, каким читают список покупок.
— Вступление в переговоры с командующим мятежным соединением — без полномочий и без уведомления вышестоящего командования. Заключение с указанным лицом соглашения, содержащего встречные обязательства сторон, от имени того, кто таких обязательств принимать не вправе.
Он не выдерживал паузы между пунктами — он набирал воздуха, и это было даже обидно: такой текст заслуживал актёра.
— Сообщение вышестоящему командованию заведомо недостоверных сведений о состоянии линий связи. Распоряжение оборонительными сооружениями системы способом, не предусмотренным ни одним из действующих планов обороны. И наконец — уклонение от исполнения прямого приказа государя, выразившееся в доведении обстановки до состояния, при котором исполнение стало невозможным технически.
Он опустил лист и добавил уже от себя, без бумаги:
— Я не даю оценок, Александр Иванович. Я лишь перечисляю.
— Вы перечисляете в порядке возрастания тяжести. Это уже оценка, просто она спрятана в интонацию.
— Интонации к делу не подшивают.