Продавец обуви. Как я создал Nike. Версия для детей и подростков: читать начало книги онлайн

Я совсем на него не давил. Я не думал, что в этом может быть необходимость. Мне было очевидно, что пора возвращаться к нашему плану. Но Картер нахмурился и выпятил подбородок.

– Слушай, Бак, я не знаю.

Он встретил девушку. Он хотел остаться на Гавайях, и как я мог ему при таком раскладе возражать? Я сказал ему, что понимаю его. Но почувствовал себя подавленным. Я отправился на долгую прогулку по пляжу. «Игра окончена», – сказал я себе. Последнее из того, что я хотел, это упаковать свои вещи и вернуться в Орегон. Но я также не представлял себе, как поеду дальше, путешествовать вокруг света в одиночку. «Езжай домой, – сказал мне тихонько внутренний голос. – Найди нормальную работу. Будь нормальным человеком». Затем я услышал другой тихий голос с такой же интонацией. «Нет, не возвращайся домой. Продолжай. Не останавливайся».

На следующий день я подал заявление об уходе из своей бойлерной.

– Плохо, Бак, – сказал один из начальников. – У тебя было реальное будущее в продажах.

– Бог не велит, – пробубнил я.

Тем же вечером в туристическом агентстве в соседнем квартале я купил открытый билет на самолет, действительный в течение года для любой авиакомпании, летящей в любом направлении. В День благодарения 1962 года я подхватил свой рюкзак (не очень мне понятно, куда девался чемодан) и пожал руку Картеру. Капитан самолета заговорил по громкой связи на японском языке с пулеметной скоростью, и меня бросило в пот. Я посмотрел в окно, на сияющий красный круг на крыле. Была ли моя идея безумной? Может, кстати, безумным был я сам? Даже если так, то уже поздно было обращаться за профессиональной помощью.

Самолет резко взмыл в небо, проревев над гавайскими белоснежными пляжами. Я смотрел, как массивные вулканы внизу становились все меньше и меньше. Пути назад нет. По случаю Дня благодарения на борту кормили шпигованной индейкой с клюквенным соусом. Так как мы направлялись в Японию, нам также подали сырого тунца и суп мисо. Я все это съел, читая романы в бумажных обложках, которые я запихнул в рюкзак. «Над пропастью во ржи» и «Голый завтрак». Я отождествлял себя с Холденом Колфилдом, подростком-интровертом, ищущим свое место в мире, но Берроуз просто будто стукнул меня по голове. Продавец на черном рынке не продает свой товар покупателю, он продает покупателя товару. Это было для меня уже перебором. Я заснул. А когда проснулся, мы уже резко зашли на посадку. Под нами лежал сверкающий огнями Токио. Гинза особенно напоминала рождественскую елку. Во время поездки к отелю я, однако, видел лишь темноту. Большие куски города были просто залиты чернотой. «Война, – сказал водитель. – Много домов еще с бомбами».

По пути сквозь длинные пустынные улицы мы с водителем больше не обмолвились ни словом. Нам нечего было друг другу сказать. И вот водитель остановился у здания, адрес которого был записан в моем блокноте. Это был сомнительный хостел. Более чем сомнительный. Я забронировал его через American Express, в глаза его не видя, и, как сейчас понимал, сделал ошибку. Я пересек мостовую, всю в дырках, и вошел в здание, которое, казалось, сейчас развалится. Старая японка за стойкой склонилась передо мной. Затем я понял, что она мне не кланяется, просто это ее спина согнута годами, будто дерево, пережившее множество бурь.

Медленно мы прошествовали в мою комнату, которая больше напоминала коробку. Татами-матрас, кривобокий столик – вот и вся обстановка. Правда, мне было все равно. Я почти не почувствовал своей спиной, что татами был с вафлю толщиной. Я поклонился сгорбленной японке и пожелал ей спокойной ночи. Оясуми насай. Я свернулся калачиком на матрасе и вырубился. Проснулся я спустя много часов в комнате, залитой светом. Я подобрался к окну. Я находился в каком-то производственном районе на краю города. Везде, куда ни глянь, царило опустошение. Здания стояли разрушенные или покрытые трещинами. Квартал за кварталом просто лежали в руинах. Они были стерты с лица земли.

Слава богу, что у моего отца оказались знакомые в Токио, включая группу американских парней, работавших в United Press International. Я приехал туда на такси, и эти парни встретили меня как члена семьи. Они напоили меня кофе и накормили завтраком, а когда я поведал им, где провел ночь, посмеялись.

Они нашли мне чистый, приличный отель. И написали названия нескольких хороших мест, где можно поесть. Что ты, ради всего святого, делаешь в Токио? Я объяснил, что путешествую вокруг света. Затем упомянул свою Безумную Идею. «Ух ты», – сказали они, чуть закатывая глаза. Ребята вспомнили двух бывших военных, которые теперь издавали ежемесячный журнал под названием «Importer». «Поговори с этими парнями, – сказали они мне, – прежде чем решишь что-то затевать». Я пообещал, что поговорю. Но сначала мне хотелось посмотреть город.

С путеводителем в одной руке и простенькой камерой «Minolta»в другой я посетил несколько достопримечательностей, которые пережили войну, старейшие храмы и часовни. Я проводил часы, сидя на скамейках в садах, обнесенных стенами, и читая о ведущих японских религиях, буддизме и синтоизме. Я был поражен концепцией кенсо, или сатори – просветления, которое нисходит на человека внезапной вспышкой, ослепляющей молнией. Это вроде как вспышка на моей камере. Мне нравился этот образ. Я тоже так хотел. Но сначала мне нужно было изменить все мое мировоззрение. Я мыслил линейно, а согласно философии учения Дзен линейное мышление есть не что иное, как заблуждение, одно из многих, которое делает нас несчастными. «Реальность нелинейна, – говорит Дзен. – Нет будущего, нет прошлого. Все существует только сейчас».

Любой религии эго человека видится препятствием, врагом. А Дзен так и просто заявляет, что твоего личного «я» не существует. «Я» – это мираж, лихорадочный сон, и наша упрямая вера в его реальность не только делает нашу жизнь бессмысленной, но и укорачивает ее. «Я» – это наглая ложь, которую мы рассказываем сами себе каждый день, а счастье требует от нас видеть сквозь эту ложь, развенчивать ее. Внутренний голос, внешний голос, это все одно и то же. Нет разделительной черты. Особенно в соревновании. Победа, согласно Дзену, приходит, когда мы забываем об идее, о своем «я» и об оппоненте, которые есть две половины одного целого. В Дзене и в «Искусстве стрельбы из лука» это высказано с кристальной ясностью. «Совершенство в искусстве владения мечом достигается… когда сердце больше не тревожит мысль о «я» и «ты», о противнике и его мече, о своем мече и том, как им управлять… Все есть пустота: твоя идея о себе, сверкающий меч, руки, которые держат его. Даже мысли о пустоте больше нет».

Голова моя плыла, и я решил сделать перерыв и посетить самое недзенское, даже антидзенское место в Японии, такое, где люди были сфокусированы на себе и ни на чем ином, кроме себя, – Токийскую фондовую биржу. Тошо помещалась в облицованном мрамором здании романского стиля с большими греческими колоннами. Она выглядела на своей улице как старомодный банк где-нибудь в тихом городишке в Канзасе. Внутри, однако, творился бедлам. Сотни мужчин махали руками, рвали на себе волосы, кричали. Ухудшенная версия бойлерной Корнфилда. Я не мог оторваться, смотрел и смотрел на них, спрашивая себя, неужели в этом и есть весь смысл? Серьезно?

Я ценил деньги не меньше, чем эти парни. Но я бы не хотел, чтобы моя жизнь сводилась только к добыче этих денег.

После Тошо мне нужен был покой. Я погрузился в тихое сердце города, углубившись в сад императора Мэйдзи и его императрицы, место, которое, как считалось, обладало огромной духовной силой. Там я сидел в задумчивости и благоговении под раскачивающимися деревьями гингко, рядом с красивыми воротами тории. В своем путеводителе я прочитал, что тории обычно означают вход в священные места, и я наслаждался безмятежностью, стараясь напитаться ею. Следующим утром я надел беговые кроссовки и побежал на Цукидзи, самый большой рыбный рынок мира.

Это оказалась еще одна версия Тошо, но только с креветками вместо акций. Я наблюдал как рыбаки, мало изменившиеся с древних времен, раскладывают свой улов на деревянных тележках и торгуются со скупщиками, чьи лица были будто сшиты из дубленой кожи.

Той ночью я поехал на автобусе в озерный край, в северные горы Хаконе, место, вдохновлявшее множество великих дзен-буддистских поэтов. Ты не можешь идти по пути, пока сам не станешь путем, говорил Будда, и я в восхищении стоял перед дорогой, которая вилась от зеркальных озер до одетой в облако вершины горы Фудзи, идеального, покрытого снегом треугольника, который напоминал мне гору Худ дома.

Японцы верят, что подъем на Фудзи – это мистический опыт, ритуальный акт празднования, и меня захватило желание подняться на гору, вот прямо сейчас. Я хотел прикоснуться к облакам. Однако я решил подождать. Поднимусь, когда мне будет что отпраздновать. Я вернулся в Токио и решил познакомиться с редакцией журнала Importer.

Двое бывших военных, обладатели толстых шей и бронзового загара, были невероятно заняты. Они выглядели так, будто могли сожрать меня за то, что вмешиваюсь и трачу их время. Но буквально за пару минут их сердитый вид улетучился, и они приняли меня очень тепло и дружелюбно, радуясь, что могут пообщаться с соотечественником.

Мы в основном говорили о спорте. Вы можете поверить, что «Янкиз» снова всех победили? Как насчет этого Уилли Мейса? Нет никого лучше. Да, сэр, он непревзойден.

Эти бывшие военные рассказали мне свою историю. Они были первыми американцами из встреченных мною, которые любили Японию.

Их забросили сюда во времена Оккупации, и они поддались очарованию местной культуры. А когда их срок службы закончился, они просто не смогли заставить себя уехать. Они запустили журнал об импорте еще в те времена, когда никто не был заинтересован в импорте в США чего-либо японского, и каким-то образом умудрялись поддерживать его на плаву уже 17 лет. Я рассказал им о своей Безумной Идее, и они выслушали мой рассказ даже с некоторым интересом. Сварили большой кофейник кофе и пригласили меня присесть.

Выбрал ли я уже линию японской обуви, какую я хотел бы импортировать, поинтересовались издатели. Я ответил, что мне нравится Tiger, стильный бренд, производимый компанией Onitsuka Co в городе Кобе, самом большом на юге Японии. «Да, да, мы их знаем», – сказали издатели. Я поделился с ними планом поехать туда и встретиться с людьми из Onitsuka. В этом случае, заметили мои собеседники, вам лучше бы знать некоторые особенности ведения бизнеса с японцами.

«Ключевой момент переговоров – не давите на них. Не ведите себя, как типичный американец, как обычный гайдзин – грубый, крикливый, агрессивный, не понимающий слова «нет».

Японцы плохо реагируют на агрессивные продажи. Переговоры здесь ведутся очень мягко. В этой культуре нет простых слов. Никто никогда не откажет вам напрямую. Японцы никогда не говорят «нет». Но и «да» они тоже не говорят. Они ходят кругами, их речь туманна, не разберешь, где объект, где субъект. Не теряйте надежды, но и не будьте слишком самоуверенны. Вы можете уйти с переговоров, думая, что ничего не вышло, а на самом деле ваш партнер готов на сделку. Вы можете также уйти, будучи уверенным в скорой победе, однако на деле вам только что ответили отказом. Их не поймешь.

Я нахмурился.

Даже в самых комфортных условиях я был плохим переговорщиком. А теперь что, мне придется еще и общаться в каком-то Королевстве кривых зеркал? В котором никакие нормальные правила не работают? Спустя час этих удивительных наставлений я откланялся и попрощался.

Внезапно ощутив, что не могу ждать и хочу действовать, пока их слова еще свежи у меня в голове, я понесся в свой отель, побросал немногочисленные пожитки в небольшой чемодан и рюкзак и позвонил в компанию Onitsuka, назначив встречу. Чуть позже я уже сидел в поезде, идущем на юг.