Продавец обуви. Как я создал Nike. Версия для детей и подростков: читать начало книги онлайн

Все четыре года, пока я тренировался у него в Орегоне, Бауэрман постоянно залезал в наши шкафчики и воровал оттуда кроссовки. Целыми днями он разрывал их, перешивал, затем отдавал обратно. Небольшие изменения, которые он вносил, либо заставляли нас бегать так легко и быстро, словно мы были олени, либо сдирали нам ноги в кровь. Невзирая на результат, он никогда не останавливался.

Он был намерен найти новые способы поддержки подъема, смягчения амортизатора, увеличения пространства для носка стопы. Он постоянно придумывал новые дизайны, новые способы сделать наши кроссовки более элегантными, мягкими, легкими. Особенно – легкими. «Сделав пару кроссовок легче на одну унцию, можно облегчить пробег одной мили на 55 фунтов», – говорил он.

Он не шутил. Его слова были основаны на расчетах. Если взять обычный шаг стандартного мужчины, составляющий 6 футов, разделить милю на длину шага (5,280 фута), вы получите 880 шагов. Срежьте 1 унцию с каждого шага – это и будут те самые 55 фунтов. Легкость, верил Бауэрман, означает – меньше давления, больше энергии, а это в итоге оборачивается более высокой скоростью. А скорость – значит победа. Проигрывать Бауэрман не любил. (И я перенял это от него.) И потому легкость была его постоянной целью.

«Целью» – это еще мягко выражаясь. Когда дело касалось того, чтобы добиться большей легкости, он готов был пробовать все, что угодно. Животное, овощ, минерал – любой материал мог пойти в дело, если было подозрение, что он поможет улучшить кожу для спортивной обуви. Иногда в дело шла кожа кенгуру. В другой раз чешуя трески. Да вы просто жизни не видели, если не соревновались с лучшими бегунами планеты, будучи обуты в кроссовки из чешуи.

Четверых или пятерых спортсменов в команде, включая меня, Бауэрман рассматривал в качестве своих подопытных кроликов. Но я был в этом смысле прямо-таки его любимчиком. Чем-то мои ноги его особенно привлекали. Что-то было в моем шаге. И со мной можно было позволить себе ошибаться. Я не был ни лучшим спортсменом в команде, ни перспективным бегуном. С более талантливыми ребятами он не решался экспериментировать.

Новичок, второгодник, юниор – я потерял счет всем тем гонкам, которые бегал в сочиненных и улучшенных Бауэрманом шиповках и марафонках. Когда я уже был в рядах старших спортсменов, он шил все мои кроссовки с нуля. И конечно, я был убежден, что эти новые кроссовки Tiger, смешные маленькие ботиночки из Японии, которые ехали ко мне больше года, заинтересуют моего старого наставника. Конечно, они уступали в легкости его ботинкам из чешуи трески. Но у них был потенциал: японцы обещали их улучшить. Еще один плюс – они были недороги. Я знал, что Бауэрману с его любовью к математике и экономии это придется по вкусу.

Даже название кроссовок было будто специально придумано для Бауэрмана. Обычно он звал своих бегунов «Орегонские парни», но периодически он призывал нас быть «тиграми». До сих пор перед глазами стоит картина: Бауэрман, расхаживающий по раздевалке перед гонкой и призывающий нас: «Будьте там, как тигры!» (Тех, у кого тигром быть не получалось, он часто звал «гамбургеры».)

Каждый раз, когда мы жаловались на скудный паек перед соревнованиями, он бурчал: «Тигр лучше охотится, когда голоден». В любом случае, подумал я, тренер закажет несколько пар кроссовок Tiger для своих тигров. Но даже если и не закажет, впечатлить Бауэрмана уже было достаточно. Одно это уже могло послужить основой для успеха моей совсем юной компании.

Возможно, мотивом всего, что я делал в те дни, было глубокое желание впечатлить Бауэрмана, понравиться ему. Разве что еще от родного отца я так жаждал одобрения. И Бауэрман был в этом отношении столь же скуп на похвалу. Расчет был в каждом жесте нашего наставника. Он взвешивал и выдавал слова похвалы так, будто они были неограненными алмазами.

Если ты выигрывал соревнования, Бауэрман мог сказать: «Хорошая гонка». (На самом деле, именно это он сказал одному из своих бегунов на милю после того, как парень побил недосягаемый до того 4-минутный рекорд Соединенных Штатов.) Он стоял перед вами в своем твидовом блейзере и безрукавке мышиного цвета, галстук развевается по ветру, плоское кепи низко надвинуто, и максимум – удостаивал вас кивком. Может, еще внимательным взглядом. Эти ледяные голубые глаза никогда ничего не упускали и никому ничего не обещали. Все отмечали щегольский вид Бауэрмана, его старомодную стрижку ежиком, его прямую осанку и ровную линию подбородка. Но меня всегда впечатлял этот чистый ледяной взгляд.

Я пропал в первый же день встречи с ним. С того момента, как я приехал в университет Орегона, в августе 1955-го, я полюбил Бауэрмана. И начал его бояться. Эти два состояния всегда сопровождали наши отношения. Я обожал его и при этом не мог найти способ справиться со старым страхом. Иногда страх уменьшался, иногда усиливался, иногда он наполнял меня от макушки до ботинок, тех самых, которые Бауэрман собственноручно переделывал.

Любовь и страх – эти же полярные эмоции управляли и моими отношениями с отцом. Временами я спрашивал себя, простое ли это совпадение, что Бауэрман и мой отец оба закрытые, властные и загадочные, и обоих их зовут Биллами.

Но демоны у этих двух мужчин были разные. Для моего отца, сына рядового мясника, была очень важна респектабельность. Бауэрман, чей отец был губернатором Орегона, респектабельность ни в грош не ставил. А еще он был потомком легендарных пионеров, мужчин и женщин, которые прошли весь путь по Орегонской тропе.

Когда они остановились в конце этой тропы, то основали там крошечный городок в восточном Орегоне, который назвали Фоссил. Бауэрман провел там ранние годы и постоянно туда возвращался. Жесткий, смуглый, чем-то похожий на ископаемую древность, он сочетал в себе смесь открытости, и честности, и редкого ослиного упрямства. Сегодня таких людей уже не делают. Он был также героем войны. Конечно, а как же иначе.

Он стал им, будучи майором 10-й Горной дивизии. Он, самый знаменитый тренер по бегу в Америке, никогда не воспринимал себя, как тренера по бегу. Он терпеть не мог, когда к нему обращались «тренер». Обладая таким бэкграундом, он естественно воспринимал бег как средство по достижению цели, а не как саму цель. Он звал себя «Профессор по преодолению жизненных трудностей», и его работой, как он ее видел и как часто сам ее описывал, было подготовить вас к борьбе и соревнованиям, которые лежали далеко за пределами и беговой дорожки, и самого Орегона. Подготовить к преодолению преград на нашем жизненном пути.

Несмотря на все величие этой миссии, или как раз благодаря ему, условия жизни в Орегоне были спартанскими. Пропитанные влагой деревянные стены, шкафчики, которые не красили десятилетиями. У шкафчиков не было дверей, только перегородки, которые отделяли твои вещи от вещей соседа. Одежду мы вешали на гвозди. На ржавые гвозди. Иногда мы бегали без носков.

Но мы никогда и не думали жаловаться. Тренер был для нас полководцем, которого нужно слушаться – быстро, беспрекословно и слепо. В моем уме он часто возникал в образе генерала Паттона с секундомером. В те моменты, когда он не был для меня богом.

Как все античные боги, Бауэрман жил на вершине горы. Его ранчо расположилось на перевале высоко над кампусом. И, возлежа на своем частном Олимпе, он мог быть вредным, как древнегреческий бог.

Я помню лишь один случай, когда он был действительно жестким со мной. Я учился уже второй год, и мое расписание буквально разрывало меня на части. Лекции все утро, тренировки днем, домашние задания до позднего вечера. Однажды, опасаясь, что вот-вот свалюсь с гриппом, я зашел к Бауэрману в офис, чтобы сказать, что сегодня не смогу прийти на тренировку.

– Угу, – сказал он, – кто тренер команды?

– Вы.

– Как тренер команды, я говорю, что ты должен прийти. И кстати… У нас сегодня гонка на время.

Я чуть не заплакал. Но сдержался, а потом вложил все эмоции в гонку и показал один из своих лучших результатов за год. Уходя с трека, я бросил взгляд на Бауэрмана. Ну что, мол, теперь доволен? Он посмотрел на меня, проверил секундомер, снова взглянул на меня, кивнул. Он меня проверял. Он сломал меня и перешил, совсем как пару кроссовок. И я выдержал. После этого я по-настоящему стал одним из его Орегонских парней. С того дня я стал «тигром».

Ответ от Бауэрмана пришел сразу же. Он написал, что приезжает в Портленд на будущей неделе, на соревнования Oregon Indoor. И пригласил меня на ланч в отель Cosmopolitan, где остановилась команда.

25 января 1964 года. Я ужасно нервничал, пока официантка шла к нашему столу. Бауэрман заказал гамбургер, и я хрипло попросил себе такой же. Пару минут мы просто болтали. Я рассказал Бауэрману о своем кругосветном путешествии. Кобе, Иордания, Храм Ники. Бауэрман особенно расспрашивал про Италию, которую, невзирая на свои битвы со смертью на ее территории, он вспоминал с любовью. И вот он перешел к делу.

– Эти японские кроссовки, – сказал он. – Они очень хороши. Как насчет того, чтобы взять меня в дело?

Я уставился на него, не поняв сначала. Взять его в дело? Потребовалось время, чтобы принять и понять, что он говорит. Он не хотел просто купить дюжину пар кроссовок Tiger для своей команды, он хотел стать моим партнером? Если бы Господь Бог свесился с облака и попросился ко мне в партнеры, я бы и то меньше удивился этому предложению. Запинаясь и заикаясь, я согласился. Протянул ему руку. Но затем отвел ее.

– Какой вид партнерства вы имели в виду? – решил уточнить я.

Посметь торговаться с богом. Я сам не мог поверить своему хладнокровию.