Продавец обуви. Как я создал Nike. Версия для детей и подростков: читать начало книги онлайн

– Прекрасно! – заметил я.

Модель для метателей дисков носила имя «Отрыжка».

«Не вздумай ржать, – сказал я себе. – Только не вздумай ржать…»

Они забросали меня вопросами о США, американской культуре и потребительских трендах, о разных типах спортивной обуви, продающейся в американских спортивных магазинах. Они спросили, насколько большой обувной рынок в США, насколько он мог бы вырасти, и я сказал им, что он может дорасти примерно до 1 миллиарда долларов. По сей день я без понятия, откуда свалилась эта цифра. Японцы откинулись на стульях и посмотрели друг на друга в изумлении. А затем, уже к моему изумлению, они начали пытаться меня заинтересовать: «Было бы компании Blue Ribbon… интересно… привезти кроссовки Tiger в США?»

– Да, – ответил я. – Было бы.

Я принялся разглагольствовать о «Разминке».

– Это хорошая модель, – сказал я. – Я мог бы продавать ее.

Я попросил их отправить мне образцы сразу же. Я дал им свой адрес и пообещал отправить денежный перевод в 50 долларов. Японцы встали. Они низко поклонились. Я тоже низко поклонился. Мы пожали руки. Я снова поклонился. Они снова поклонились. Мы все улыбались. Мы были партнерами. Мы были братьями. Встреча, которая, по моим ожиданиями, должна была занять 15 минут, продолжалась два часа.

Прямо из офиса Onitsuka я отправился в ближайшее отделение American Express и отправил отцу письмо. В нем я писал: «Дорогой отец, срочно: пожалуйста, вышли перевод 50 долларов на адрес: Onitsuka Co. в Кобе».

«Хо-хо, хе-хе… творятся странные дела».

Вернувшись в отель, я стал нарезать круги вокруг моего татами, пытаясь принять решение. Одна моя часть призывала немедленно отправиться в Орегон, дождаться этих образцов и дать старт моему новому деловому предприятию. К тому же меня сводило с ума одиночество, отрезанность от всего и всех, кого я знал. Случайно попавшийся на глаза номер New York Times или журнала Time могли вызвать спазм в горле. Я чувствовал себя потерпевшим кораблекрушение, эдаким современным Робинзоном. Я хотел домой. Немедленно. Сейчас же.

И в то же время я был все еще охвачен любопытством, интересом к миру. Я хотел его увидеть, хотел исследовать, понять.

Любопытство победило. Я поехал в Гонконг и бродил по безумным, хаотичным улицам этого города, пугался безногих и безруких бродяг, стариков, стоящих на коленях в грязи, рядом с молящими сиротами. Старики были немы, а вот дети заходились в крике: «Эй, богач, эй, богач, эй, богач!» А потом они плакали или стучали по земле. Даже когда я отдавал им все деньги, которые были у меня в карманах, их плач не прекращался.

Я поехал на окраину этого города, взобрался на пик Виктории и смотрел на видневшийся вдали Китай. В колледже я прочитал изречение Конфуция – «Тот, кто передвигает горы, сначала убирает маленькие камешки» – и в тот момент чувствовал со всей ясностью, что именно вот эту гору мне никогда не сдвинуть с места. Я понимал, что в своей жизни я не смогу добраться до этой загадочной, огороженной стеной земли, и эта мысль причиняла невероятную грусть. Я ощущал свою незавершенность.

Я отправился на Филиппины, которые оказались такими же безумными и хаотичными, каким был и Гонконг, только еще в два раза более нищими. Я бродил медленно, будто в ночном кошмаре, по столице – Маниле, сквозь бесконечные толпы и несусветные пробки.

Затем я отправился в Бангкок, где плавал на длинной деревянной лодке по мрачным каналам на плавучие рынки, которые мне напоминали тайскую версию картин Иеронима Босха. Я ел птиц, фрукты и овощи, которые никогда раньше не видел и не увидел бы никогда после. Я ездил на рикшах, скутерах, тук-туках и слонах, чтобы добраться до Храма Изумрудного Будды и увидеть невероятного 600-летнего Будду, вырезанного из цельного куска нефрита. Стоя перед его невозмутимым ликом, я спрашивал: «Почему я здесь? В чем мой смысл?»

Я ждал.

В ответ ничего.

Или же молчание и было мне ответом.

Я отправился во Вьетнам, где глаза рябили от формы американских солдат и содрогались от страха. Все мы знали, что грядет война.

За несколько дней до Рождества я приехал в Калькутту, где снял комнату размером не больше гроба. Ни кровати, ни стула – они там просто не помещались. Только гамак, подвешенный над бурлящей дырой – туалетом. Через пару часов я свалился совершенно больным. Я подхватил какую-то инфекцию или это было отравление. Целые сутки я был уверен, что не выживу. Я просто знал, что вот-вот помру.

Но как-то я это пережил, вытащил себя из гамака и на следующий день уже шагал, покачиваясь, в толпе из тысяч паломников и дюжин священных обезьян по крутой лестнице храма Варанаси (очень сомнительно утверждение, так как Калькутта – это самый юг Индостана, а Варанаси на севере).

Ступеньки вели прямо в воды горячего, бурлящего Ганга. Зайдя по пояс в воду, я поднял глаза – что это, мираж? Нет, похороны. Обряд проходил посреди реки. Даже несколько обрядов одновременно. Я наблюдал, как плакальщики шли вброд по течению, помещали своих любимых покойных на носилки и поджигали. Не далее чем в 20 ярдах от них преспокойно купались другие люди. А некоторые и утоляли жажду той же водой из реки.

В Упанишадах сказано: «Проведи меня от нереального к реальному». И я сбежал от нереального. Я полетел в Непал, в Катманду и отправился в поход по чистой белой стене Гималаев. На спуске с гор я остановился на оживленном местном рынке и смолотил чашу буйволиного мяса с кровью. Я заметил, что тибетцы на рынке носили ботинки из красной шерсти и зеленой фланели с загнутыми деревянными носами, которые напоминали саночные полозья. Внезапно для самого себя я стал обращать внимание на обувь окружающих.

Я вернулся в Индию и провел новогоднюю ночь, слоняясь по улицам Бомбея, выписывая зигзаги между быками и длинноногими коровами и чувствуя приближение эпической мигрени, – запахи и звуки, цвета и сверкание, несущиеся со всех сторон, сделали свое дело.

Я отправился в Кению и заехал на местном автобусе далеко в буш. Гигантские страусы пытались обогнать автобус, а за окнами проплывали аисты размером с питбулей. Каждый раз, когда водитель останавливался в чистом поле, чтобы подобрать нескольких масаев, к нам в автобус также пытались подсесть один-два бабуина. Водитель и воины-масаи гоняли их, отмахиваясь ножами-мачете. Покидая автобус, бабуины оборачивались через плечо и бросали на меня взгляд, полный уязвленной гордости. «Извини, старик, – думал я. – Если бы от меня что-то зависело, я бы обязательно тебя взял…»

Был я и в Каире, где на плато Гизы стоял рядом с кочевниками пустыни и их покрытыми шелком верблюдами у подножия гигантского Сфинкса, глядя в его вечно распахнутые глаза. Солнце било мне в голову, то же самое солнце, что било по головам тысяч мужчин, которые строили эти пирамиды, и миллионам посетителей позже. Памяти ни о ком из них не сохранилось, думал я. Все суета, как говорит Библия. Все есть настоящий момент, говорит дзен. Все есть пыль, говорит пустыня.

Я побывал в Иерусалиме у камня, на котором Авраам был готов принести в жертву Богу своего сына, где Мухаммед начал свое восхождение на небеса. В Коране сказано, что камень хотел последовать за Мухаммедом, но тот прижал его ступней и остановил на земле. Как говорят, его след все еще виден. Интересно, пророк был босиком или в обуви?

Я съел ужасный обед в темной забегаловке в окружении рабочих с закопченными лицами. Все они выглядели усталыми до смерти. Пищу они жевали медленно, с отсутствующим видом, будто зомби. «Почему мы должны так тяжело работать?» – думал я. «Смотрите на полевые лилии, как они растут. Не трудятся, не прядут…» (Матфей 6:26–34. – Прим. пер.).