Продавец обуви. Как я создал Nike. Версия для детей и подростков: читать начало книги онлайн

Япония была знаменита своим невероятным порядком и удивительной чистотой.

Японская литература, философия, одежда, быт – буквально все несло в себе отпечаток прекрасной чистоты и сдержанности. Ничего не ожидай, ничего не ищи, ничего не желай – бессмертные японские поэты шлифовали свои строки до тех пор, пока те не начинали сверкать, как лезвие самурайского меча или алмазы на дне горного ручья. Так почему же, поражался я, этот поезд до Кобе такой уделанный? Полы были завалены рваными газетами и сигаретными окурками, а сиденья – апельсиновыми корками. Еще хуже было то, что все вагоны были битком набиты людьми. Даже стоя можно было еле-еле приткнуться. Я нашел петлю возле окна и провисел на ней все семь часов, в то время как поезд, покачиваясь, проезжал глухие деревни и фермы, размерами своими не превышающие стандартный задний двор дома в Портленде.

Поездка была долгой, но ни мои ноги, ни мое терпение не сдали. Я был слишком увлечен, прокручивая в голове вновь и вновь инструкции по общению с японцами.

По приезде я снял комнату в маленьком рёкане. Встреча с Onitsuka была назначена на следующее утро, поэтому я почти сразу же улегся спать на татами. Но я был слишком взволнован, чтобы уснуть.

Я так и вертелся на своем мате большую часть ночи, а на рассвете поднялся и принялся рассматривать подбородок, расплывчато отражавшийся в зеркале. После бритья я надел свой зеленый костюм от Brooks Brothers и постарался настроиться на встречу. Ты профессионально подготовлен. Ты внушаешь доверие. Ты обязан это сделать. Ты можешь это СДЕЛАТЬ.

А потом я приехал не туда – в шоу-рум Onitsuka, тогда как меня ожидали на фабрике, на другом конце города. В итоге я прыгнул в такси и бросился на фабрику, опоздав на полчаса. В лобби меня встречала группа из четырех руководителей компании. Они поклонились. Я поклонился в ответ. Один из них выступил вперед. Он сказал, что его зовут Кен Миядзаки, и он хотел бы показать мне фабрику.

Я впервые был на обувной фабрике. И мне абсолютно все было интересно. Я даже находил ее музыкальной. Каждый раз, когда ботинок был собран, металлическая колодка выпадала на пол с серебристым звоном, мелодичным «клинг-клонг». Каждые несколько секунд раздавалось это «клинг-клонг», «клинг-клонг», такой концерт сапожника. Руководители фирмы, казалось, тоже наслаждались этой музыкой. Они улыбались мне и друг другу.

Мы прошли через бухгалтерию. Все, кто был в комнате, мужчины и женщины, повскакивали со своих мест и поклонились в унисон. Это был жест, подчеркивающий уважение к американскому «олигарху». Я слышал, что в японском языке слово «олигарх» произносится как «тайкун», что означает «главнокомандующий». Я не знал, как ответить на их поклон. Кланяться или нет – это вечный вопрос в Японии. Я слегка улыбнулся, чуть поклонился и продолжил идти.

Руководители рассказали мне, что собирают 15 тысяч пар обуви в месяц. «Впечатляет», – сказал я, понятия не имея, много это или мало. Меня провели в переговорную и посадили на место во главе большого овального стола. «Мистер Найт, – сказал кто-то, – сюда».

Почетное место. Снова поклоны. Японцы расселись за столом, подтянули галстуки и воззрились на меня. Настал момент истины. Я прокручивал эту сцену в голове так много раз, так же, как прокручивал каждую гонку задолго до того, как звучал стартовый пистолет. Но сейчас я понял, что это не гонка. У нас есть такая привычка сравнивать все подряд – жизнь, бизнес, приключения любого рода – с гонкой. Но эта метафора не всегда права. Она верна только до определенной степени.

Я понял, что сейчас не в состоянии не то что вспомнить, что хотел сказать этим людям, но не понимаю вообще, почему я здесь. Поэтому я сделал несколько быстрых выдохов и вдохов. Все в тот момент зависело от моего выступления. Все. Если я не смогу, если буду мямлить, я буду обречен остаток жизни продавать энциклопедии, или акции, или еще какой-то мусор, до которого мне не было дела. Я буду большим разочарованием для своих родителей, школы, города. Для самого себя.

Я всматривался в лица своих собеседников. Сколько раз я представлял в своем воображении эту сцену, а вот один существенный момент упустил. Я не предполагал, что вместе с нами за столом будет сидеть и сама Вторая мировая война. Война была везде – рядом с нами, между нами, окрашивая собой подтекст каждого слова, которое мы произносили.

Но мои японцы будто бы оставили эту войну в прошлом. Все руководители в этой комнате были молоды, примерно моего возраста. И по ним чувствовалось, что они решили, будто эта война не имеет к ним отношения. Прошлое надо оставить прошлому.

И тем не менее вопросы выигрыша и проигрыша затуманивают и усложняют многие сделки. Особенно если потенциальные победители и проигравшие лишь недавно были вовлечены, пусть даже не сами лично, а их предки, в пожар мировой войны. Все это смущение по поводу войны и мира создало низкочастотный шум у меня в голове, странное ощущение, к которому я не был готов. Реалист во мне хотел понять, что это такое, а идеалист пытался оттолкнуть это ощущение в сторону. Я прочистил горло.

– Джентльмены, – начал я.

Мистер Миядзаки прервал меня:

– Мистер Найт, какую компанию вы представляете? – спросил он.

«Да, это хороший вопрос», – подумал я.

Я почувствовал прилив адреналина и немедленное желание убежать и спрятаться, которое заставило меня подумать о самом безопасном месте на планете. Я вспомнил дом родителей. Дом был старинный, построенный людьми гораздо богаче моей семьи. В нем были комнаты для слуг, переделанные в мою спальню, которую я наполнял бейсбольными карточками, пластинками, постерами, книгами. И целую стену я завесил голубыми лентами с соревнований по бегу, которыми безумно гордился. Итак?

– Blue Ribbon, – выпалил я. – Джентльмены, я представляю компанию Blue Ribbon Sports of Portland, Oregon. Мистер Миядзаки улыбнулся. Другие руководители тоже улыбнулись. Вокруг стола послышалось урчание: lueribbon, blueribbon, blueribbon. Японцы сложили руки и продолжили на меня таращиться.

– Итак, – снова начал я, – джентльмены, американский обувной рынок огромен. И, по большей части, не освоен. Если Onitsuka сможет проникнуть на этот рынок, если у Onitsuka получится представить свои Tigers в американских магазинах и сделать цену ниже, чем у Adidas, которые сейчас носят большинство американских атлетов, это будет очень прибыльное предприятие.

Я просто цитировал наизусть свою презентацию для Стэнфорда, выдавая строчки и цифры, которые писал, изучал и запоминал неделями, и это помогло создать иллюзию красноречия. Было видно, что руководители компании впечатлены. Но, когда я закончил, настала гробовая тишина. Затем заговорил один, потом второй, и вот они уже перекрикивали друг друга, о чем-то возбужденно дискутируя. Друг с другом, не со мной. А потом все просто встали и ушли.

Это что, традиционный японский способ отказа от Безумной Идеи? Просто вставать всем вместе и уходить, да? Я что, зря им тут кланялся? Меня отправили восвояси? Что мне теперь делать? Может, просто… уйти? Через несколько минут японцы вернулись. Они несли скетчи и образцы, которые мистер Миядзаки разложил передо мной.

– Мистер Найт, – сказал он, – мы уже давно думаем об американском рынке.

– Правда? – удивился я.

– Мы уже продаем борцовки в США. На, э, Северо-Востоке (видимо, речь идет про Аляску)? Но мы много раз обсуждали возможность привезти и другие наши обувные линии в остальные части Америки.

Японцы показали мне три разных модели Tigers. Все три были названы по-английски. Кроссовки для обычных занятий назывались «Разминка».

– Отлично, – сказал я.

Кроссовки для прыжков в высоту – «Взлет».