Продавец обуви. Как я создал Nike. Версия для детей и подростков: читать начало книги онлайн

И тем не менее в первом веке нашей эры раввин Элазар бен Азария сказал, что наша работа – это самая священная наша часть. Все мы горды своим мастерством. Бог непрерывно работал; сколько же должен тогда трудиться человек?

Я поехал в Стамбул, где подзарядился турецким кофе, затерялся в перекрученных улицах у Босфора. Останавливался, чтобы зарисовать сияющие минареты, и ходил по золотым лабиринтам дворца Топкапы, который когда-то служил домом султанам Османской империи и где и сегодня хранится меч пророка Мухаммеда. «Не ложись спать однажды ночью, – писал Руми, персидский поэт XIII века. – То, чего ты больше всего хочешь, придет к тебе тогда. Согретый внутренним солнцем, ты увидишь чудеса».

В Риме я проводил дни в маленьких тратториях, поглощая горы пасты, разглядывая самых красивых женщин и обувь, самую красивую из всех, что я когда-либо видел. (Во времена Цезаря римляне верили, что, надевая сперва правую сандалию, а затем левую, они привлекают в свою жизнь удачу и процветание.) Я исследовал поросшие травой руины спальни Нерона, грандиозные руины Колизея, просторные залы и комнаты Ватикана. Не желая бродить в толпе, я всегда стоял у дверей музеев уже на рассвете, желая быть первым в очереди. Однако и очередей не бывало. Город увяз в холодной исторической схватке. Он весь был предоставлен мне.

Полностью моей была даже Сикстинская капелла. Один под куполом, расписанным Микеланджело, я мог барахтаться в своем безверии. В путеводителе я прочел, что Микеланджело был несчастен, когда создавал эту работу. У него болели спина и шея. Краска постоянно проливалась ему на волосы, а штукатурка сыпалась в глаза. Он не мог дождаться момента, чтобы наконец закончить с этим делом, так он говорил друзьям. Если уж самому великому Микеланджело не нравилась его повседневная работа, то чего же ожидать от всех остальных?

Во Флоренции я проводил дни, ища Данте, читая Данте, этого злого мизантропа-изгоя. Интересно, мизантропия у него появилась до изгнания или уже после? Была ли она причиной или, наоборот, следствием его ярости и изгнания?

Я стоял перед Давидом Микеланджело, пораженный яростью в его глазах. И понимал, что у Голиафа никогда не было ни единого шанса победить в этой схватке.

Доехав поездом до Милана, я приобщился к творчеству Да Винчи, познакомился с его невероятными тетрадями, поизумлялся его необычным увлечениям. Чемпионом среди них была страсть к человеческой ступне. Он называл ее инженерным шедевром. Произведением искусства. Кто я такой, чтобы с ним спорить?

В свой последний вечер в Милане я посетил оперу в театре Ла Скала. Это был шикарный повод проветрить мой приличный костюм от Brooks Brothers, и я с гордостью фланировал в нем среди господ в смокингах, пошитых на заказ, и сверкающих драгоценностями дам в вечерних туалетах. Мы все завороженно слушали «Турандот». Когда Калаф запел арию «Nessun dorma» («Никто не спит»): «О ночь, рассейся! Исчезайте, звёзды, исчезайте, звёзды! С зарёй мне побеждать! Побеждать! Побеждать!» – из моих глаз брызнули слезы, и, когда упал занавес, я вскочил на ноги. Брависсимо!

В Венеции я провел несколько расслабленных дней, гуляя по следам Марко Поло и стоя уж не знаю как долго перед палаццо Роберта Браунинга. Если вы понимаете простую красоту и презираете другое, то вы понимаете лучшее, что придумано Богом.

Мое время путешествия заканчивалось. Дом звал меня. Я поспешил в Париж, где бродил по подземельям Пантеона, коснулся слегка склепов Руссо и Вольтера. «Любите истину, но прощайте ошибку».

Я устроился в захудалом отельчике, наблюдал, как стены дождя поливали аллею под моим окном, молился в Нотр-Даме, пропадал в Лувре. Купил несколько книг в книжном магазине «Шекспир и Компания» и постоял там, где спал Джойс, и Френсис Скотт Фицджеральд. Затем я медленно брел к Сене, останавливаясь глотнуть капучино в кафе, где Хемингуэй и Дос Пассос вслух читали друг другу Новый Завет. В последний день я лениво бродил по Елисейским полям и думал о генерале Паттоне. «Не говорите людям, как что-то делать, говорите им, что нужно сделать, и позвольте им вас удивить своими результатами». Из всех великих генералов он больше всех уделял внимание обуви: «Солдат в обычной обуви – это просто солдат. Но в армейских ботинках он становится воином».

Я полетел в Мюнхен, посетил Бюргербройкеллер, где Гитлер выстрелил в потолок и запустил то, что в итоге привело ко Второй мировой войне. Хотел поехать в Дахау, но, когда спрашивал туда дорогу, люди отворачивались от меня, будто не знали. Приехав в Берлин, я пришел к стене, разделяющей город на Чекпоинт Чарли. Русские пограничники в тяжелых шинелях изучили мой паспорт, всего меня обхлопали и спросили, какое дело у меня в коммунистическом Восточном Берлине. «Никакого», – ответил я. Меня пугало, что они как-то могут выяснить, что я учился в Стэнфорде. Как раз перед моим приездом в Берлин два стэнфордских студента пытались нелегально провезти подростка через границу в «Фольксвагене». Они до сих пор были в тюрьме.

Пограничники пропустили меня. Я немного прошел и остановился на углу площади Маркс-Энгельс-Платц. Я оглядывался по сторонам, во всех направлениях. Ничего. Ни деревьев, ни историй, ни жизни. Вспомнилась вся бедность, которую я видел в Азии. Здесь бедность была другая, более дурацкая, такая, которую можно было бы предотвратить. Я видел троих детей, играющих на улице. Двух мальчишек и девочку восьми лет от роду. Девочка – в красной шерстяной шапочке, розовом пальто посмотрела прямо на меня и улыбнулась. Забуду ли я ее когда-нибудь? Или ее ботинки? Они были сделаны из картона.

Я отправился в Вену, на эти судьбоносные, пахнущие кофе перекрестки, где Сталин и Троцкий, Тито и Гитлер, Фрейд и Юнг жили в один и тот же исторический момент и все ошивались в одних и тех же дымных кафе, придумывая планы, как спасти (или, наоборот, прикончить) этот мир. Я ходил по одной брусчатке с Моцартом, пересекал величавый Дунай по самому красивому мосту, который в жизни видел, останавливался перед стремящимися ввысь шпилями Собора Святого Стефана, где Бетховен выяснил, что глух. Он тогда посмотрел вверх, увидел птиц, взлетающих с колокольни, и, к своему ужасу, понял, что не слышит колоколов собора.

В конце концов я отправился в Лондон. Я быстро пробежал к Бирмингемскому дворцу, Ораторскому уголку, Харродсу. Я даровал себе немного дополнительного времени в Коммонсе. Закрывая глаза, я вызывал в памяти великого Черчилля. «Вы спрашиваете, какова наша цель? Я могу ответить одним словом. Это победа, победа любой ценой, победа вопреки любым ужасам, победа… без победы нет жизни». Я отчаянно хотел доехать на автобусе до Стратфорда, чтобы увидеть дом Шекспира. Но у меня было очень мало времени. Я провел последнюю ночь здесь, обдумывая свою поездку, делая заметки в журнале. Я спросил себя, какая из стран самая важная? Греция, подумал я. Без сомнений. Греция.

Когда я уезжал из Орегона, два места на моем маршруте волновали меня больше всего. Япония, так как я хотел продать японцам мою Безумную Идею. И Греция, ведь я хотел предстать перед Акрополем. Сидя в аэропорту Хитроу перед посадкой на рейс, я медитировал на этот момент, глядел на эти невероятные колонны, испытывал живительный шок, тот, который получаешь при виде великой красоты, но смешанный с сильным ощущением – даже не знаю, наверное, узнавания? Было ли это лишь мое воображение? В конце концов, я стоял у колыбели западной цивилизации. Может быть, я просто очень хотел, чтобы это все было мне уже знакомо. Однако на самом деле я так не думаю. У меня мелькнула ясная мысль: я бывал здесь когда-то.

Затем, когда я поднимался по вытертым ступеням Акрополя, мне в голову пришла другая мысль: вот место, где все начинается. С левой стороны от меня высился Парфенон, за строительством которого, за архитекторами и рабочими, наблюдал сам Платон. С правой стороны был храм Афины Ники. Двадцать пять веков назад, как сообщал мне путеводитель, в этом храме был красивый фриз богини Афины, которая, как считалась, приносила «Нику», или победу.

Это было одно из тех благ, которое даровала Афина. Она также награждала тех, кто заключал сделки. В «Орестее» она говорит: «Я восхищаюсь искусству убеждать». В некотором смысле она была святой покровительницей купцов.

Не знаю, сколько я простоял там, вбирая энергию и силу этого эпохального места. Час? Три? Я не помню, через сколько дней после этого я открыл для себя пьесу Аристофана, поставленную в храме Ники, в которой воин дарит правителю пару новых сандалий. Не помню также и того, когда же я выяснил, что пьеса называлась «Рыцари» (Knights, аналогично фамилии автора. – Прим. пер.). Я помню, что, собравшись уходить, я заметил мраморный фасад храма. Греческие художники украсили его несколькими фризами, самым знаменитым из которых был тот, на котором богиня наклоняется… чтобы поправить ремешок своих крылатых сандалий.

24 февраля 1963 года. Мой 25-й день рождения. Я вошел в двери дома на Клейборн-стрит, с волосами по плечи и бородой в три дюйма длиной. Мать вскрикнула. Мои сестры моргали, будто они не узнавали меня или не понимали, что я вообще уезжал. Последовали объятия, крики, взрывы смеха. Мать усадила меня, налила чашку кофе. Она хотела слушать обо всем. Но я был измотан. Поставив чемодан и рюкзак в холле, я пошел в свою комнату. Я разглядывал свои голубые ленты. «Мистер Найт, как называется ваша компания?»

Я свернулся на кровати и провалился в сон. Спустя час я проснулся от того, что мама звала меня вниз, ужинать. Отец уже вернулся с работы, и он обнял меня, стоило мне показаться на пороге столовой. Он, как и мама, хотел знать все подробности. И я хотел их ему рассказать.

Но вначале я хотел знать лишь одно.

– Пап, – сказал я. – Мои кроссовки пришли?

Глава 3

1963

Папа пригласил всех соседей на кофе с пирогом и на специальный просмотр «фотографий Бака». Исполняя эту обязанность, я стоял возле слайдового проектора, пролистывая изображения кнопкой перемотки и описывая пирамиды, храм Ники, но мысленно я был не в этой гостиной. Я был далеко.

Я был на пирамидах, я был в храме Ники. И я был в крайнем удивлении по поводу отсутствия моих кроссовок. Четыре месяца спустя после той знаковой встречи в компании Onitsuka, после того как я вроде бы подружился с этими руководителями или думал, что подружился, – кроссовок все еще не было. Я немедленно отослал письмо. «Уважаемые господа, помните нашу встречу осенью, удалось ли отправить мне образцы?» Затем я посвятил несколько дней отдыху, выспался, постирался, встретился с друзьями. Ответ из Onitsuka пришел быстро. «Кроссовки скоро будут, – гласило письмо. – Всего лишь через несколько дней».

Я показал письмо отцу. Он поморщился. Через несколько дней?

– Бак, – сказал он, усмехнувшись, – эти 50 баксов канули в небытие.

Мой новый вид – отросшие волосы, борода пещерного человека – напрягали маму и сестер. Они украдкой смотрели и хмурились. Я мог слышать их мысли, как они думали: вот бездельник. Поэтому я побрился. После этого я стоял возле моего бюро в бывшей комнате для слуг и говорил себе: «Это все официально. Ты уже вернулся».

И все же это было не так. Что-то внутри меня не вернется больше никогда. Мама заметила это раньше других. Однажды за ужином она внимательно, вопросительно на меня посмотрела.