— Понятно.
Она усмехнулась коротко, но без веселья.
— Нет. Это как раз никому не понятно. Кроме, наверное, женщин, у которых дети слишком рано взрослеют из-за взрослых глупостей.
Я не ответил сразу.
Потому что мне было что ответить.
Потому что я слишком хорошо знаю, как дети платят за чужую небрежность.
Только мои дети не родились. И это, наверное, худшая форма вины: когда тебе некого даже попросить простить.
— И при этом вы остались в офисе, — сказал я.
— Да.
— Зачем?
Она посмотрела на меня так, будто вопрос очевиден.
— Потому что если я сейчас не удержу работу, мой сын завтра подерется еще раз. Только уже не из-за слов. А из-за страха, что мы падаем.
Я отвел взгляд к окну.
Вот почему в ней столько собранности.
Не амбиция сама по себе. Не жажда доказать бывшему мужу, кого он потерял. Хотя и это, возможно, тоже.
Материнский инстинкт, прошедший через унижение и превращенный в дисциплину.
Это почти всегда страшнее любой карьеры.
— Вы получите контракт, — сказал я.
Она не моргнула.
Только пальцы на подлокотнике кресла чуть сжались.
— На каких условиях?
Хорошо.
Именно так.
Не “спасибо”. Не “правда?”. Не глупая радость.
Сразу — на каких условиях.
— Испытательный срок три месяца. Зарплата выше рынка, но и требования выше человеческих возможностей. Персональная вовлеченность в стратегический блок. Ненормированный график. Высокая конфиденциальность. Возможность роста, если подтвердите устойчивость.
— Подтвержу.
— Самоуверенно.
— Нет. — Она медленно выдохнула. — Просто у меня больше нет запаса на провал.
Некоторое время я смотрел на нее молча.