Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции: читать начало книги онлайн

Затем им нельзя было без его разрешения не только выходить гулять, но и спускаться в нижний этаж, и для соблюдения этого правила были поставлены часовые внизу и вверху лестницы. Но часовые были не очень точны в исполнении этих приказаний.

Однажды Родионов встретил их высочества внизу.

– Как вы смели сюда прийти без моего разрешения? – накинулся он на них.

– Часовые нас пропустили, – ответили они.

– Ну, посмотрим, как они вас пропустят сейчас, – злобно сказал он.

Но нижний часовой с безмолвной улыбкой дал пройти их высочествам мимо себя беспрепятственно, и, несмотря на грозные крики Родионова, что «товарищи» позорят свое звание революционного солдата, верхний часовой последовал примеру нижнего. Крикам Родионова не было конца, и их высочества со смехом ушли к себе.

Наконец настал день отъезда. Перед этим великие княжны усиленно работали, собирая свои драгоценности. Окружающие советовали им оставить все у доверенных лиц в Тобольске, но Татьяна Николаевна, которой это дело было поручено императрицей, настаивала на том, чтобы везти все, так как таково было желание матери. Еще их величества лично, уезжая [из Тобольска], передали часть вещей и денег полковнику Кобылинскому и часть вещей отослали в Ивановский монастырь с тем, чтобы оттуда выдали вещи Жильяру либо Татищеву; теперь же великие княжны все решили везти с собой. В Царском Селе, перед отъездом в ссылку, они из большей части вещей вынули камни из оправ и отдельно зашили в платье и белье жемчуга и брильянты.

Мы выехали из корниловского дома за два дня до отъезда их высочеств, так как нам посоветовали это сделать лучше самим, чем ждать, пока придут выселять силой. Утром, накануне дня их отъезда, мы пошли к губернаторскому дому. Под его окнами стояли жена и дочь повара Харитонова, пришедшие проститься с мужем перед отъездом. Родионов, размахивая руками, неистово кричал:

– Нельзя перед окнами останавливаться, нельзя, говорят вам: расстрелять велю.

Мы прошли в корниловский дом, который сейчас весь был занят охраной, и стали ждать Родионова. Он скоро появился в фуражке, с деловым видом и пачкой бумаг в руке. Я назвала себя и сказала, что хочу ехать к моему отцу.

– До Екатеринбурга я могу вас довезти, а дальше что будет, я не знаю.

Я сказала, что желаю попасть к отцу.

– Помилуйте, зачем вам? Ведь это заключение продлится еще, может быть, годы; а вы еще молоды, у вас вся жизнь впереди.

Я повторила, что мое единственное желание – быть с отцом, хотя бы заключение продлилось сотни лет, но получила категорическое заявление, что меня могут довезти до Екатеринбурга, но там к отцу и их величествам не пустят. В таком случае ехать, конечно, не имело смысла.

– А правда, – спросил брат, – что свиту всю посадят в тюрьму?

Родионов насторожился.

– Нет, неправда.

– А как же нам Хохряков сказал?

– Если он сказал, так это его дело, а я ничего не знаю, – объявил Родионов с недовольным видом. На этом мы расстались.

Я решила не ехать, так как знала, что мой приезд в Екатеринбург будет только лишним поводом к разговорам и может повлечь за собой какие-нибудь осложнения, вроде приезда Хитрово.

Свита тоже была предупреждена, что они могут и не ехать, но они надеялись все-таки попасть к их величествам. Даже баронессе Буксгевден разрешено было проехать до Екатеринбурга, и она этим воспользовалась.

Несмотря на то что с полковника Кобылинского были уже сняты все полномочия, он хотел сопровождать их высочества и получил не только разрешение, но почти приказание Родионова это сделать. Но от всех потрясений последних дней и без того ослабленный своими тяжелыми ранениями и уже хворавший в Тобольске нервной экземой полковник Кобылинский вдруг слег и в день отъезда их величеств лежал с температурой 40 градусов и не мог подняться с постели.

Это обстоятельство ставили тоже Кобылинскому в вину, якобы симулировавшему болезнь, но я определенно знаю о желании Кобылинского сопровождать их высочества.

Да и как можно сомневаться в чувствах и действиях этого высокопорядочного и преданного их величествам человека?

«Я самое дорогое отдал государю императору – свою честь» – вот подлинные слова полковника Кобылинского, в которых, как нельзя лучше, выражено все, что ему пришлось вынести.

В день смены отряда особого назначения на отряд Родионова произошел еще один маленький инцидент: Алексею Николаевичу и сыну доктора Деревенко очень нравилось тайно переписываться, хотя никто не мешал им переписываться явно, через самого Деревенку. Им же доставляло особенное удовольствие пересылать письма каким-то таинственным способом, в просверленных просфорах, например. В этот раз Алексей Николаевич передал свое письмо к Коле Деревенко через своего лакея Нагорного, который должен был принести ему ответ, но Нагорный запоздал, вернулся обратно, когда караул от отряда особого назначения уже сменился родионовским. Нагорного обыскали, нашли письмо самого невинного содержания и подняли целую историю.

На основании этой истории с письмом доктор Деревенко не был допущен к их величествам, но и под арест не попал.

Самого отъезда их высочеств мы не видели и не пошли на пристань, так как нам сказали, что туда не пускают. Между тем туда пускали кого угодно, и последние полчаса их высочествам разрешено было стоять на палубе на расстоянии каких-нибудь двух аршин от публики на пристани.

Дальнейшее же я знаю со слов Жильяра, баронессы Буксгевден и камердинера Волкова.

Издевательство охраны продолжалось и на пароходе. К открытым дверям кают великих княжон были приставлены часовые, так что они даже не могли раздеться.