Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции: читать начало книги онлайн

Из женского Ивановского монастыря привозили молочные продукты, квас, присылали просфоры, а в марте искусно испеченных жаворонков[28], по 50 штук в гнездышке величиной с десертную тарелку.

Конечно, уничтожение горы было лишением для их высочеств, воспитанных в духе здоровых физических развлечений, но не помню кто, кажется Жильяр, вскоре нашел другое занятие: домашние спектакли.

Эти спектакли преимущественно ставились на иностранных языках под руководством Жильяра и Гиббса. Только один был русский, в котором единственный раз принимал лично участие его величество и от которого у меня сохранилась программа, написанная его рукой.

Действующими лицами чаще всего были Татьяна Николаевна, Мария Николаевна и Алексей Николаевич, и для мужских ролей – Жильяр и Гиббс, реже других – Анастасия Николаевна и Ольга Николаевна, иногда кто-нибудь из свиты. Мой отец категорически отказался от участия, прося оставить себе роль зрителя, которых и так было немного, но однажды Алексей Николаевич после обеда подошел к нему и с серьезностью делового человека произнес:

– Мне надо вам кое-что сказать, Евгений Сергеевич.

После этого он взял моего отца под руку и пошел с ним взад и вперед по зале. Дело заключалось в том, что

Алексей Николаевич просил моего отца взять на себя роль в следующем спектакле.

Мой отец сперва отказался, но Алексей Николаевич так просил его сделать это, говорил, что это будет роль старого доктора, очень легкая, и мой отец согласился, но спектакль не состоялся, не помню отчего.

Эти спектакли всем доставляли много удовольствия – не только игравшим, но и зрителям, так как Жильяр и Гиббс оказались искусными режиссерами, а великие княжны, в особенности Татьяна Николаевна, проявили много живости и таланта. Алексей Николаевич, с привязанной бородой, говоривший басом, был тоже необычайно мил.

Дни протекали хотя и скучно, но все же довольно мирно, и все мы с содроганием читали об ужасах, происходивших в Петрограде и Москве, уже давно перешедших в руки большевиков. В Тобольске все еще боролись против них, и так как не было еще красноармейцев, то дела шли мирно.

Но вдруг однажды мы все были свидетелями появления многих троек с бубенцами, в которых сидели по двое-трое человек солдат. В тот же день страшная для всех весть разнеслась по Тобольску: «Красноармейцы».

Действительно, это был отряд из пятидесяти человек. Начальниками их были два молодых офицера, местные жители, хорошо известные в Тобольске: один Демьянов, выгнанный из семинарии, про которого говорили, что он был мальчишкой скверного поведения, другой – корнет Дегтярев, появление которого в числе красноармейцев всех страшно поразило.

Дегтярев был сирота, чуть ли не родственник одного из тобольских губернаторов и известный с гимназической скамьи своим крайне монархическим направлением. При поступлении в Петроградский университет он был членом Союза Михаила Архангела[29] и вдруг появился в роли красногвардейца. Но по его поведению видно было, что он такой же красногвардеец, какой был и прежде.

За все время пребывания в Тобольске этот отряд красноармейцев не произвел ни одного обыска, не сделал ни одного расстрела, не замешался ни в одну скандальную историю. Когда же приехал какой-то особенно грозный отряд из Тюмени, приступивший к опустошению карманов клубных завсегдатаев и заставивший кормить себя в этом клубе даром, то Дегтярев со своим отрядом потребовал их удаления, а так как дегтяревский отряд поддержал отряд особого назначения, то те на другой же день покинули Тобольск.

Наш знаменитый организатор говорил, что Дегтярев в их кругу совершенно открыто говорил о своем монархическом направлении, показывая даже какие-то бумаги от омских монархических организаций; по словам того же организатора, был какой-то случай в Тобольске, когда Дегтяреву удалось, благодаря своему положению начальника красногвардейцев, спасти жизнь царской семьи…

Во всяком случае, никто не слыхал о таких кротких большевиках, как эти. Единственными пострадавшими от них были Панкратов и Никольский, так как они потребовали их удаления. Никольский долго боролся в Совдепе, составляя какие-то блоки, но в результате их попросили о выезде.

– Не думали мы, что раньше вас уедем, – сказал он нам на прощание, проходя через нашу комнату с чемоданчиком и в грандиозной лохматой черной папахе, в которой он еще больше имел вид разбойника.

– Куда же вы едете? – спросили мы.

– Не знаем; искать оскорбленному чувству уголок[30].

Кажется, этот уголок они оба нашли в Уфе, а на их место появился новый большевистский комиссар латыш Дуцман, подписавший смертный приговор епископу Гермогену, – высокого роста, с типичным непроницаемым лицом и голубовато-серыми глазами с полуприкрытыми веками.

Председатель отрядного комитета тоже сменился к моменту переворота; это место занимал унтер-офицер 1-го стрелкового полка Киреев, возбудивший неудовольствие отряда тем, что перенес в комнату заседаний из казармы свою кровать и спал там, устроенный не хуже нас всех.

Это обстоятельство особенно возмущало нашего истопника Георгия, или Жоржика, как его все называли, удивительного типа с лохматой кудрявой головой и кривыми, как колесо, ногами. Он явился к председателю в комнату, долго и усердно ругал его на весь корниловский дом непечатными словами и, наконец, пообещал вынести его ночью на улицу вместе с кроватью.

Место Киреева было вскоре после этого занято прапорщиком Матвеевым, произведенным самим Лениным в прапорщики из подпрапорщиков. Матвеев поселился в комнате Никольского и сделал на ней этикетку: «Квартера Павла Матвеевича товарища Матвеева».

Не знаю, указал ли ему кто-нибудь на некоторую безграмотность этой надписи, но вскоре там появилась другая: «гр. П.М. Матвеев».

К чести его надо сказать, что он, по производстве своем в офицеры, купил глобус и какие-то книги и стал брать уроки у местных учителей.

По возвращении своем из Петрограда Матвеев привез печальные нововведения. Приказом Ленина было, во-первых, объявлено, чтобы вся свита, кроме докторов, жила безвыходно в том же доме, где их величества, во-вторых, перевести их величества на солдатский паек.

При отъезде их величеств в Тобольск Керенский выдал Кобылинскому деньги, которые должны были пополняться из Петрограда. Сумма была значительная: из нее оплачивалось содержание более дадцати человек прислуги и стол свиты их величеств, состоявший из утреннего кофе с закуской, завтрака из двух блюд, обеда из трех и чаев с печеньями и сластями.

Но уже в октябре Петроград денег не выслал, а Кобылинский не хотел обращаться к не признаваемому еще Тобольском большевистскому правительству. Уже много было взято в долг, и купцы не решались давать больше. Тогда Кобылинский обратился за помощью к Татищеву и Долгорукову, и они оба выдали расписки, в которых обязались уплатить эти деньги из своих личных средств.

Так шли дела до тех пор, пока не пришло распоряжение Ленина перевести арестованных на солдатский паек. На содержание всей царской семьи, свиты и прислуги отпускалось по 4000 рублей в месяц.

Свита, конечно, тотчас стала платить за себя; но не так-то легко было устроиться с прислугой. Лениным указывалось количество могущих служить людей, и половину приходилось уволить. Для того, чтобы эти люди не оказались на улице без заработка, ее величество решила в течение трех месяцев платить им жалованье из личных средств. Но так как отпускаемых денег не хватало, то ее величество сделала очень умное распоряжение: слугам, оставшимся при них, выдавать в течение трех месяцев две трети содержания с обещанием из последующих экономий это пополнить, а пока на остающуюся треть поддерживать существование уволенных.

[28] 22 (9-го по ст. стилю) марта в Русской православной церкви отмечается день памяти сорока Севастийских мучеников-христиан. День этот приходится на Великий пост, но существует народная традиция печь «жаворонков» – печенье или булочки из постного теста в виде птичек, полагая, что души мучеников обратились в птиц и поднялись в небеса. День их памяти воспринимается как праздник весны и возрождения к новой жизни.

[29] Союз Михаила Архангела – крайне правая черносотенная организация.

[30] Перефразированные слова Чацкого из пьесы А.С. Грибоедова «Горе от ума»: «Пойду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок».