Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции: читать начало книги онлайн

При этом отъезде еще раз можно было наблюдать колоссальную выдержку и силу духа царской семьи. Ее величество лежала у себя на кушетке, и слезы градом текли по ее лицу, но когда она вышла прощаться, то выражение ее было доброе и ласковое, действующее на всех ободряюще.

В эту ночь я решила не ложиться и часто смотрела на ярко освещенные окна губернаторского дома, в которых, казалось мне, появлялась иногда тень моего отца, но я боялась открывать штору и очень явно наблюдать за происходящим, чтобы не навлечь неудовольствие охраны.

Часа в два ночи пришли солдаты за последними вещами и чемоданом моего отца. Около этого же времени с улицы послышался непрестанный скрип полозьев, топот верховых и запряженных лошадей. Это были ямщики и конные из отряда Яковлева.

Накануне собирали лучших ямщиков и сани со всего города и еле-еле нашли крытый возок для ее величества. На рассвете я потушила огонь. Губернаторский дом и казармы были ярко освещены.

За заборами загородки вереницей стояли сани и возок, ожидая, чтобы им открыли ворота. На улице то и дело появлялись то Дуцман, то Кобылинский или кто-нибудь из солдат охраны. Наконец один взвод вышел из ворот корниловского дома и, построившись на улице, ушел куда-то в сторону почтового пути. Изредка являлись какие-то незнакомые солдаты верхом, очевидно, из отряда Яковлева.

Наконец ворота загородки открылись, и ямщики один за другим стали подъезжать к крыльцу. Во дворе стало оживленно, появились фигуры слуг и солдат, тащившие вещи. Среди них выделялась высокая фигура старого камердинера его величества Чемодурова, уже готового к отъезду.

Несколько раз из дому выходил мой отец в заячьем тулупчике князя Долгорукова, так как в его доху закутали ее величество и Марию Николаевну, у которых не было ничего, кроме легких шубок.

Наконец на крыльце появились их величества, великие княжны и вся свита. Было часов пять утра, и на рассвете бледного весеннего дня всех можно было хорошо видеть. Комиссар Яковлев шел около государя и что-то почтительно говорил ему, часто прикладывая руку к папахе. Стали садиться, укутываться. Вот тронулись. Поезд выехал из противоположных от меня ворот ограды и загнул мимо забора, прямо на меня, чтобы затем под моими окнами повернуть налево по главной улице.

В первых двух санях сидели четыре солдата с винтовками, затем государь и Яковлев. Его величество сидел справа, в защитной фуражке и солдатской шинели. Он повернулся, разговаривая с Яковлевым, и я, как сейчас, помню его доброе лицо с бодрой улыбкой.

Дальше были опять сани с солдатами, державшими между колен винтовки, потом возок, в глубине которого виднелась фигура государыни и красивое, тоже улыбающееся такой же ободряющей улыбкой, как у государя, личико великой княжны Марии Николаевны, потом опять солдаты, потом сани с моим отцом и князем Долгоруковым.

Мой отец заметил меня и, обернувшись, несколько раз благословил. Потом опять солдаты, Демидова с Матвеевым, Чемодуров с солдатами, опять солдаты и верховые вокруг. Все это со страшный быстротой промелькнуло передо мной и завернуло за угол.

Я посмотрела в сторону губернаторского дома. Там на крыльце стояли три фигуры в серых костюмах и долго смотрели вдаль, потом повернулись и медленно, одна за другой, вошли в дом.

Прошло несколько дней без известий, потом вдруг на Страстной неделе пришла телеграмма от Яковлева, не помню, Кобылинскому или Дуцману: «Передаю полномочия Екатеринбургскому Совдепу, еду в Москву».

Это нас всех страшно удивило. Ясно было, что произошло какое-нибудь недоразумение, только не на пользу их величествам. С нетерпением ждали последующих известий, которые долго не приходили.

Наконец приехали те восемь человек стрелков отряда особого назначения во главе с Матвеевым, которых Яковлев брал с собой. Они рассказали мало утешительного. По дороге они узнали, что Екатеринбургский Совдеп, не согласный с решением Московского – отправить царскую семью в Москву, решил их задержать. Узнав это, Яковлев, чтобы обмануть их хоть на время, повернул на Омск, рассчитывая оттуда проскочить на Челябинск. Но, к несчастью, а может быть, по чьему-нибудь злому намерению, у них не хватило воды, и пришлось ее набирать в нескольких верстах от Екатеринбурга, где их и застигли екатеринбургские красноармейцы, потребовавшие сдачи царской семьи.

Стрелки отказались это сделать и в течение четырех дней стояли на площадках вагона. Не знаю, почему Яковлев не дал знать в Москву с просьбой поддержки, но стрелки должны были уступить, так как их было всего восемь человек, а екатеринбургские красногвардейцы обещали расстрелять весь поезд.

После того как стрелки покинули свои посты на площадках вагона, их посадили на хлеб и на воду в какие-то подвалы, а государя, государыню, великую княжну Марию Николаевну, моего отца, князя Долгорукова, Чемодурова и Демидову взяли из поезда.

Этому предшествовал обыск; у Долгорукова были найдены два револьвера и 80 тысяч денег. Его отделили и отвезли в тюрьму, а остальных, на извозчиках, в Ипатьевский дом. Оттуда, через некоторое время, их высочества и мы получили письма от наших родителей. К сожалению, эти, как и все остальные письма моего отца, были мною уничтожены.

Мой отец писал, что их поместили в приличном доме, в трех комнатах, с разрешением пользоваться ванной. В одной комнате поместились их величества и великая княжна Мария Николаевна, в другой Демидова, в столовой на полу мой отец и Чемодуров.

Дом окружили двойным забором, один из них был так высок, что от собора виднелся только золотой крест, но и видеть крест доставляло много удовольствия заключенным.

Обедали они все вместе с прислугой, и на Пасху были куличи, яйца и пасхи, но ни к заутрене пойти не разрешили, ни пригласить к ним священника.

Все-таки первые дни, по-видимому, еще было более или менее сносно, но уже последнее письмо моего отца, помеченное 3 мая, то есть даже до отъезда их высочеств из Тобольска, было, несмотря на всю кротость моего отца и желание его во всем видеть только хорошее, очень мрачное.

Он писал о том, как обидно видеть ничем не заслуженное недоверие и получать резкие отказы со стороны охраны, когда обращаешься к ним, как врач, с просьбой в послаблениях для заключенных, хотя бы в прогулках по саду.

Если в тоне моего отца проскальзывало недовольство и если он начинал считать охрану резкой, то это значило, что жизнь там уже очень тяжела и охрана начала издеваться.

В Тобольске дни проходили тоскливо. Все наши помыслы были сосредоточены на Екатеринбурге, и все стремились скорее попасть туда. Кобылинский обещал нам с братом взять нас с собой, когда он повезет их высочества к родителям, и мы все с нетерпением ждали этого отъезда.

Еще на Страстной неделе приехал из Екатеринбурга отряд Красной гвардии, который должен был сменить отряд особого назначения и сопровождать их высочества в Екатеринбург, но Деревенко заявил, что еще две недели нельзя везти Алексея Николаевича, да и отряд не хотел сдавать своих полномочий, не получив жалованья за последние месяцы.

Ни Дуцман, ни отрядный комитет уже не имели прежней власти. Их места были заняты двумя комиссарами: Хохряковым и Родионовым. Хохряков, кочегар по профессии, был довольно безобидным и неумным созданием. Он с первых же слов рассказал моему брату, о чем брат передал свите, что по приезде в Екатеринбург вся свита будет арестована отдельно от их высочеств, так что им и ехать не стоит.

Не таков был Родионов. Он прежде был жандармом в Вержболове: баронесса Буксгевден запомнила его лицо.

Татищев тоже видел его раньше, и Родионов не отрицал, что тоже знает Татищева. Это был человек небольшого роста, с отталкивающим выражением довольно благообразного лица. Если он был любезен, то делал это, точно издеваясь; если начинал кричать, то становился зверем. Они оба с Хохряковым ежедневно являлись к их высочествам, присутствуя при электризации[33] Алексея Николаевича и наблюдая за обедами, чтобы не было вина и лишних блюд.

Когда отряд особого назначения наконец сдался, получив свое жалованье, Родионов сделался уже полновластным хозяином положения и стал вводить новые правила. Он запретил их высочествам запирать двери их комнат, чтобы, как он говорил, «я каждую минуту мог бы войти и видеть, что вы делаете».

[33] Электризация – медицинская физиотерапевтическая процедура.