Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции: читать начало книги онлайн

Кажется, каждый из продолжавших жить на всем готовом слуг должен был бы без всякого колебания временно отказаться от одной трети для помощи своим же коллегам, но вышло совсем наоборот.

Оставшиеся на своих местах, сытые и прикрытые люди подняли такое возмущение, такой скандал, что бедный Жильяр, которому поручено было это дело, пришел в совершенное отчаяние из-за корысти этих людей, от которых он никак не ожидал такого безобразного отношения к своим же сослуживцам.

Надо вообще отдать справедливость придворной прислуге, что она оказалась не вполне на высоте положения. Несомненно, некоторые из них были искренне преданы их величествам, что и доказали своим дальнейшим поведением, но многим эта преданность совершенно не мешала даже в такое трудное время красть провизию, подавать невероятные счета, съедать половину присланных их величествам подарков, что узнавалось из рассказов других служащих, обиженных неравным дележом.

Наконец, в день своего увольнения они все так перепились, что ползали на четвереньках мимо комнат их высочеств к себе в мансардное помещение.

Теперь, с сокращением денег, стол их величеств стал не только скромным, но прямо скудным. Они должны были лишиться сладких блюд, печенья, кофе, даже яйца и масло давались в ограниченном количестве, так как становились с каждым днем все дороже.

Переезд свиты тоже был большим неудобством, так как места в губернаторском доме было мало. Пришлось ставить перегородки и выкраивать комнаты из лестничных площадок. Екатерина Адольфовна должна была жить со своими горничными, из которых одну больную, еле двигавшуюся, она держала из жалости.

Татищева поместили с Долгоруковым, что было обоим не очень приятно, так как они не вполне сходились характерами и часто спорили. Татищев был проникнут духом христианского милосердия, а Долгоруков, наоборот, очень резко осуждал всех. Татищев любил много говорить и рассказывал все одни и те же истории буквально по 10–15 раз, так что мы, при всем своем уважении к нему, не могли удерживаться от улыбки. Долгоруков рассуждал о политике не очень умно, делал всевозможные умозаключения, выводившие Татищева из себя.

Гиббс должен был быть помещен с Жильяром, который занимал большую комнату, служившую часто их высочествам классной, но Гиббс категорически отказался.

Вся свита должна была в определенное количество часов уложиться и перебраться в другой дом, но Гиббс объявил, что он не переедет до тех пор, пока ему не отведут отдельную комнату. С упорным англичанином даже отрядный комитет не мог сладить, и специально для него отремонтировали теплый и обширный, в два окна, каменный сарайчик, где его и преследовал запах свиного варева.

Когда Гиббс жил в корниловском доме, у него была своя отдельная прислуга – беззубая Анфиса, или Физа, и великие княжны, шутя, говорили, что Гиббс без Физы не переедет. Действительно, через несколько дней Гиббс потребовал, чтобы Физа была переведена в дом № 1 для его личных услуг, что тоже было моментально исполнено.

Как раз в этот период открылись славные дела боцмана Деревенько. Раньше очень к нему привязанные, Алексей Николаевич и великие княжны во время революции стали замечать, что Деревенько не тот. Мой отец часто находил его слишком развязным и даже иногда грубым, тогда же он окончательно перестал стесняться.

В день назначения комендантом Коровиченко он бежал за ним по коридору с такими низкими поклонами, что Алексей Николаевич смеялся до упаду и говорил Жильяру: «Voyer le gros, le gros»[31].

За время ареста в Александровском дворце он подал счет на 3000 рублей за какие-то сапоги и платье Алексея Николаевича, которых никто никогда не видел.

По переезде в Тобольск оказался случайно пропавшим сундук Деревенько, так как он сам, под благовидным предлогом, отказался ехать. Он несколько раз умолял выслать ему вещи, но, конечно, всем было не до сундуков Деревенько. Наконец, когда производили разборку ненужных вещей, наткнулись на сундук и открыли его. Он оказался наполненным новыми сапогами от Вейса и платьем от лучших портных, шитых на Алексея Николаевича, начиная чуть не с двух лет, и приберегаемых Деревенько для своих сыновей. Среди прочих вещей был найден кожаный футляр с разобранным «монте-кристо»[32]великолепной работы – подарок Алексею Николаевичу от великого князя Сергея Михайловича.

Конечно, при таком составе низших служащих двор стоил раза в четыре дороже, чем тратилось в действительности на их величеств и свиту. Известен случай, когда еще во время государя Александра III один из обер-гофмаршалов, возмутившись представленными счетами, отправился и лично закупил дешевой и свежей провизии. На следующий день никто во дворце не мог проглотить ни кусочка, и, когда призвали старшего повара, то он ответил:

– Не могу знать. Их высокопревосходительство сами изволили покупать провизию.

В те же дни фрейлина Бюцова, получив к завтраку тухлую курицу, завернула ее в бумажку и побежала к обер-гофмаршалу графу Бенкендорфу, но он сказал:

– Что поделать? Я сам такую ем.

Мой отец пробовал воспользоваться своим правом получения казенных закусок, но результатом этого оказались такие грандиозные счета в гофмаршальской части, что отец отказался от своих прав и только изредка выписывал конфеты и вина.

Однажды часов в семь, вскоре после прихода красноармейцев, мы с братом были заинтересованы необычным возбуждением в доме и на улице. Наш сосед, прапорщик Зима, щелкал винтовочными затворами и бегал взад и вперед, держа по винтовке в каждой руке. К казармам отряда то и дело карьером подъезжали извозчики, на которых стрелки возвращались, очевидно, по вызову из города.

Вскоре мы узнали от прислуги, что красногвардейцы ночью обещают сделать нападение на губернаторский дом, чтобы выкрасть царскую семью, и что отряд готовится к защите. Действительно, караул был усилен, выставили пулеметы, и отряд не спал всю ночь.

Не знаю, было ли действительно что-либо серьезное, может быть, одно из «дел» Дегтярева, только ночью ничего не произошло, а наутро Демьянов явился и объявил, что они только хотели проверить, насколько отряд хорошо знает свои обязанности, и что теперь они вполне удовлетворены его деятельностью.

Между тем отряд все больше распускался: часовые уже очень редко стояли на своих постах, а забрав винтовку под мышку, путешествовали взад и вперед, размышляя о том, отчего это буржуи ездят на собственных лошадях… По ночам Кобылинскому часто случалось заставать посты пустыми, а весь караул играющим в шашки в караульном помещении, так что в случае действительного нападения их бы забрали всех живьем.

Демьянов сделал подробный осмотр всего дома и обыск оружия, причем Зима опять забегал с озабоченным видом и, наконец, показал брату взятую им, якобы для спасения от красноармейцев, шашку его величества, но мы так и не узнали, кому он ее отдал на хранение. Больше никто этой шашки не видел.

Однажды вечером я, ложась спать, долго не могла заснуть. Под моей комнатой, в помещении охраны, происходило что-то невероятное: пьяные возгласы, пение, рев граммофона, топанье многих ног и падение тяжелых тел.

Я надела халат и села в ожидании, когда они, окончательно напившись, придут нас резать, когда, к довершению моего беспокойства, послышались выстрелы, вызвавшие появление караула. Оказалось, что стрелки напились и, несмотря на уговаривание чухонки-горничной, заявлявшей, что «комишари Душмани и каспатини доктори» спать не могут и что только «шумазетци» такие подымают скандалы, устроили пение и пляску и в конце концов стрельбу, так что только вмешательство караула их успокоило.

Зима начинала проходить. Нас очень пугал тобольский климат, но он оказался вовсе не так плох, как о нем говорили. До конца октября почти не было снегу, и мороз не больше 5 градусов. Декабрьские морозы были порядочные: градусов 16–20, иногда доходили до 25 и 30, но мы все продолжали храбро выходить ежедневно, а в более теплые дни можно было видеть ее величество среди гуляющих.

Только в феврале начались снежные бури, но все же простуживались мало, и только великие княжны захворали довольно легкой краснухой, которой их заразил сын доктора Деревенко.

Но вдруг слег Алексей Николаевич. Это было для всех большое несчастье, так как он опять очень страдал; у него появилось то же внутреннее кровоизлияние от ушиба, уже так измучившее его в Спале.

Страшно живой и веселый, он постоянно прыгал, скакал и устраивал очень бурные игры. Одна из них – катанье вниз по ступенькам лестницы в деревянной лодке на полозьях, другая – какие-то импровизированные качели из бревна. Не знаю, во время которой из них, но Алексей Николаевич ушибся и опять слег.

[31] Посмотрите на толстяка (фр.).

[32] Название «монте-кристо» носили револьверы и ружья, выпускавшиеся под патрон Флобера, в котором были пуля, гильза и капсюль-воспламенитель, но не имелось порохового заряда. Оружие «монте-кристо» было легкое, компактное, почти не имевшее отдачи и стреляющее практически бесшумно. Оно широко применялось для спортивно-развлекательной стрельбы, в том числе в тирах. Винтовки «монте-кристо» часто приобретали в качестве подарка детям – как первое в жизни оружие. Еще не боевое, но уже настоящее, требующее бережного обращения и соблюдения мер безопасности. Убить из такой винтовки было нельзя, а нанести травму можно…