Между тем февральские бури прошли, и их сменили теплые весенние дни. Уже в конце марта все начало таять, а в апреле я ходила в летнем костюме, а брат без пальто. Правда, это не помешало маю быть холодным и дождливым, вроде ноября, но в апреле мы все наслаждались. Царскую семью все чаще, за исключением Алексея Николаевича, можно было видеть на их большом балконе, на котором они и осенью часто сидели, так что публика могла ясно их видеть.
Приближалась Пасха, и на первой неделе поста мы все говели.
Однажды, числа 10 апреля, прибыл в корниловский дом новый комиссар, назначения которого никто не знал; недоумевали, отчего он приехал, на место ли комиссара Дуцмана или будет теперь два комиссара.
Приехавшего звали Яковлев, говорили, что он матрос. Он ходил в матросской блузе, тулупе и папахе. Лицо у него было довольно интеллигентное и скорее симпатичное.
На второй день его пребывания мой отец сообщил нам важную новость: Яковлев приехал сюда, чтобы повезти, по приказанию Ленина, их величества на суд в Москву, и вопрос в том, отпустит ли их отряд беспрепятственно.
Несмотря на страшное слово «суд», все приняли это известие скорее с радостью, так как были убеждены, что это вовсе не суд, а просто отьезд за границу.
Наверное, сам Яковлев говорил об этом, так как Кобылинский ходил бодрый и веселый и сам сказал мне, уже после их отъезда:
– Какой там суд, никакого суда не будет, а их прямо из Москвы повезут на Петроград, Финляндию, Швецию и Норвегию.
11 апреля все утро заседал отрядный комитет в присутствии Яковлева и Кобылинского. Наконец часов около трех мой отец пришел нам сказать, что его и Деревенко по распоряжению Яковлева также объявляют арестованными вместе с их величествами, неизвестно на сколько времени, может быть, только на несколько часов, а может быть, дня на два, на три.
Взяв только маленький чемоданчик с лекарствами, сменой белья и умывальными принадлежностями, мой отец надел свое чистое дворцовое платье, перекрестил, поцеловал нас, как всегда, и вышел.
Был теплый весенний день, и я смотрела, как он осторожно на каблуках переходил грязную улицу в своем штатском пальто и фетровой шляпе.
Мой отец носил форму: генеральское пальто и погоны с вензелями государя и в Тобольске все время, даже с приходом большевиков, когда ходили уже вообще без погон, пока, наконец, отрядный комитет не заявил, что они, собственно говоря, ничего против не имеют, но красногвардейцы несколько раз спрашивали, что тут за генерал ходит, поэтому, во избежание недоразумений, просили моего отца снять погоны. На это он им ответил, что погон не снимет, но если это событие действительно грозит какими-нибудь неприятностями, просто переоденется в штатское.
Мы остались одни, недоумевая, что может означать арест. Часов в семь вечера к нам прибежала Клавдия Михайловна Битнер.
– Я пришла вам сказать по секрету, что сегодня ночью увозят Николая Александровича и Александру Федоровну, и ваш отец и Долгоруков едут с ними. Так что, если хотите что-либо папе послать, то Евгений Степанович Кобылинский пришлет солдата из караула.
Мы от души поблагодарили ее за сообщение и принялись укладывать вещи, а вскоре получили прощальное письмо от отца. Отчасти из письма, отчасти из рассказов Кобылинского и бывшей вместе с графиней Гендриковой ее воспитательницы узнали мы подробности этого дня и ночи.
После объявленного ареста Яковлев явился к их величествам и в очень вежливой форме сообщил, что он должен увезти всю царскую семью и сделает это сегодня ночью. На это ему сказали, что Алексея Николаевича нельзя везти, так как он еще болен. Яковлев объявил, что в таком случае его величеству придется ехать одному.
– Я не отпущу его величество одного, – сказала императрица, и ей Яковлев разрешил тоже ехать, также и одной из дочерей.
Великие княжны посоветовались между собой и решили, что Ольга Николаевна слаба здоровьем, Татьяна Николаевна должна остаться для ухода за Алексеем Николаевичем и для ведения хозяйства, Анастасия Николаевна еще мала.
– Тогда я поеду, – сказала Мария Николаевна с улыбкой, но слезы блестели в ее чудных синих глазах.
Зашел разговор о свите. Яковлев сказал, что с его величеством может поехать или Татищев, или Долгоруков и по одному из мужской и женской прислуги.
Решено было, что поедет Долгоруков, а Татищеву ее величество сказала:
– Я вам поручаю детей.
Из прислуги попали камердинер его величества Чемодуров и горничная Демидова.
О докторах не было никаких распоряжений, но еще в самом начале, услыхав, что их величества едут, мой отец объявил, что он поедет с ними.
– А как же ваши дети? – спросила ее величество, зная наши отношения и то ужасное беспокойство, которые мой отец переживал всегда в разлуке с нами.
На это мой отец ответил, что на первом месте для него всегда стоят интересы их величеств. Ее величество до слез была этим тронута и особенно сердечно благодарила.
Начались спешные сборы и укладка. Я с содроганием вспоминаю эту ночь и все за ней последующие дни. Можно себе представить, каковы были переживания и родителей, и детей, никогда почти не разлучавшихся и так сильно любивших друг друга, как любили их величества их высочеств.
Родителям предстояло опасное путешествие в несколько суток на лошадях, по еле проходимым дорогам, так как последние дни погода стояла теплая, снег почти стаял, и с часу на час ждали, что тронется Иртыш.
Дети оставались одни в чужом городе, больные, не зная, когда увидятся с родителями. К тому же приближалась Пасха, великий праздник, особенно чтимый их величествами, который они всегда привыкли проводить вместе, говея на Страстной неделе.
Перед отъездом ее величество разослала в город уволенным по распоряжению Ленина слугам по одной или две тысячи денег, а 80 тысяч были даны на хранение князю Долгорукову, который решил захватить с собой револьвер. Татищев и все остальные его отговаривали, говоря, что это только повлечет к недоразумениям, но он не послушался их советов.