Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции: читать начало книги онлайн

Присылка этих вещей еще раз доказала сердечность отношения Макарова. Кроме выписанных ковров и портьер, он прислал, по собственному побуждению, любимые вещи императрицы, как некоторые портреты, ширмочки, картины и вазы, руководясь указаниями царскосельской прислуги.

Кроме того, был им же прислан, с разрешения Керенского, ящик с вином для царской семьи. Этот ящик произвел целую бурю. Комитет собирался несколько дней подряд, солдаты целыми днями толпами ходили к нашему соседу, прапорщику Зиме, так что тяжелый воздух, ими приносимый, проникал даже к нам через запертые и заставленные двери. Шли бесконечные споры о том, можно ли открыть этот ящик.

Офицеры и Кобылинский старались доказать им всю законность появления этого ящика, так как посланный за вещами отрядный же солдат, один из самых левых, клялся и божился, что ящик упаковывался и в присутствии, и с разрешения Керенского, но доказательств у него никаких не было, и солдаты кричали:

– Нам сам комиссар Макаров говорил, чтобы мы не пили и другим не давали.

После длинных споров, несмотря на просьбу доктора Деревенко отдать вино ему в распоряжение отрядного лазарета для больных, ящик, во избежание искушения, был спущен нераскупоренным в Иртыш.

В день моего приезда ее величество сказала моему отцу: «Я надеюсь, что Таня будет бывать у нас».

Решено было испросить разрешение у комитета, под благовидным предлогом общих уроков, и дождаться только приезда моего брата, чтобы просить сразу за двоих, так как ее величество пригласила и его.

Мы уже были преисполнены самыми радужными планами о почти совместной жизни с их высочествами. Жильяр уже развивал план литературных лекций и состязаний, когда комитет объявил, что он этого разрешить не может и что, если нам нужно брать уроки, то пусть Жильяр ходит к нам.

Отчего Жильяру, жившему с их высочествами, разрешалось без всякого контроля проводить с нами, с глазу на глаз, по три часа в неделю, отчего нам разрешалось сколько угодно времени проводить с другими лицами и моим отцом, имеющими беспрепятственный вход к их величествам, а лично нам нельзя было проникнуть туда, было тем более непонятно, потому что сыну доктора Деревенко разрешено было приходить к Алексею Николаевичу.

Это было, очевидно, сделано просто из желания показать свою власть и лишить нас всех лишнего развлечения.

Когда подошло Рождество, их высочества лично просили разрешения у комиссара Панкратова нас пригласить, но он на это им ответил: «Это вам доставит очень большое удовольствие на несколько часов, без которого вы потом будете несколько недель еще больше скучать».

Эта своеобразная забота об их высочествах лишила нас громадного наслаждения, которое мы могли бы иметь с полным правом, так как всей прислуге, до последней поломойки, разрешено было получить подарки из рук их высочеств. Но мы не сдавались и, при смене председателя комитета, опять обратились с той же просьбой, но опять получили отказ.

Проснувшись один раз утром, по обыкновению очень поздно, часов около десяти с половиной, я услышала в соседней комнате голос прапорщика Зимы и нескольких солдат, говоривших:

– Так и сказал: «их императорским величествам», все же слышали, да и сколько народу в церкви-то было.

Это был какой-то царский день, помнится, вроде восшествие на престол. Вся царская семья и свита были на утренней обедне, и вдруг за этой обедней во всеуслышание диаконом было провозглашено многолетие их императорским величествам и их императорским высочествам.

Это маленькое событие имело очень большие последствия. Отец Алексей был арестован домашним арестом и вместе с диаконом подвергнут допросу. На этом допросе они оба держали себя самым растерянным образом, ни один не имея мужества взять на себя это несчастное провозглашение, и сваливали то друг на друга, то на Панкратова, будто бы это им разрешившего.

Для охраны отец Алексей стал очень подозрителен, а в глазах их величеств он приобрел славу человека, за них пострадавшего, и тем их очень к себе расположил. Часть свиты тоже восхищалась ими, за исключением моего отца, совершенно справедливо находившего, что это была просто неуместная выходка, от которой отец Алексей нисколько не пострадал, так как из-под ареста его скоро выпустили. Их же величествам она много повредила.

Действительно, после этого случая их стали пускать в церковь все реже и реже, и, наконец, совсем лишили этого, устроив только маленькую походную церковь в доме. Отца Алексея при их величествах сменил отец Владимир Хлынов, и можно глубоко сожалеть о том, что он не занимал этого места с самого начала, так как тогда бы их величества не имели случая войти в сношения с Васильевым, бывшим одним из виновников их гибели.

Надо отдать справедливость нашим монархистам, что они, собираясь организовывать дело спасения их величеств, вели все это, не узнав даже подробно тобольской обстановки и географического положения города. Петроградские и московские организации посылали многих своих членов в Тобольск и Тюмень, многие из них там даже жили по несколько месяцев, скрываясь под чужим именем и терпя лишения и нужду, в ужасной обстановке, но все они попадались в одну и ту же ловушку: организацию отца Алексея и его главного руководителя поручика Соловьева, вкравшегося в доверие недальновидных монархистов, благодаря женитьбе на дочери одного лица[24], пользовавшегося доверием их величеств.

Главной целью отца Алексея было, по-видимому, получить деньги, а затем повернуть дело таким образом, чтобы в случае реставрации явиться в глазах их величеств спасителем, в случае же возвышения другой какой-то власти не быть причисленным к монархистам.

Соловьев же действовал определенно с целью погубить их величества и для этого занял очень важный пункт – Тюмень, фильтруя всех приезжавших и давая директивы в Петроград и Москву.

В то же время они оба получали большие деньги для их величеств, из которых самое большое четвертая часть достигала своего назначения, остальными же Соловьев и Васильев поддерживали свое существование. Уже только после отъезда их величеств в Екатеринбург нам пришло в голову сверить суммы, полученные их величествами и доставленные им Соловьевым и Васильевым, но было уже поздно.

Для их величеств, не знавших, какая часть доходила до них, и получивших все-таки несколько десятков тысяч и несколько посылок с вещами, конечно, казалось, что Соловьев и Васильев их истинные друзья и помощники.

Петроградским и московским организациям Соловьев и Васильев давали все время сведения о сильной организации в Тобольске, состоящей из 300 человек офицеров, не требующей приезда новых лиц, а исключительно только денежного пособия. Всех же, все-таки стремившихся проникнуть к их величествам, Соловьев задерживал в Тюмени, пропуская в Тобольск только на одну ночь или подбирая совершенно неспособных к подпольной работе людей.

В случае же неповиновения ему он выдавал офицеров Совдепам, с которыми был в хороших отношениях. Все это мы узнали от одного офицера, в течение четырех месяцев жившего в Тюмени в качестве чернорабочего и имевшего возможность часто видеться с Соловьевым, но не знавшего положения в Тобольске и также слепо ему доверившегося.

Удивительно, что ни один из организаторов не попытался проверить доставляемые им слухи, если не у полковника Кобылинского, то, по крайней мере, у кого-нибудь из лиц свиты, из которых мой отец, например, имел право ездить в качестве врача куда угодно, к которому мог записаться на прием и приходить каждый с улицы, и переписка его никогда не подвергалась цензуре.

Один только граф Яков Николаевич Ростовцев догадался прислать своего доверенного человека с деньгами для их величеств к моему отцу, и эти деньги в сумме 80 тысяч были тотчас же доставлены и взяты впоследствии князем Долгоруковым для их величеств в Екатеринбург.

Еще один конспиратор проник к моему отцу, но он, живя в Тобольске несколько месяцев, все же не познакомился с обстановкой. Мы встречались с ним несколько раз уже после отъезда их величеств – это было в семье одного тобольского купца-мясника, пасынок которого тоже мнил себя организатором и был ярым противником отца Алексея. Он очень много говорил о своей организации, состоявшей якобы из офицеров и союза фронтовиков.

Когда их величеств увезли из Тобольска, мы осведомились о том, почему, собственно говоря, его организация не предприняла что-либо против этого.

– Вы знаете, – сказал он нам, – мы ведь организовались для спасения Алексея Николаевича.

[24] Поручик Б.Н. Соловьев женился на любимой дочери Распутина Матрене (позже именовавшейся Марией, Марой) и благодаря этому пользовался авторитетом в монархических прораспутинских кругах.