Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции: читать начало книги онлайн

После часового ожидания, во время которого мы наблюдали за чуждыми нам типами длинноволосых провинциальных семинаристов, грязных киргизов и хорошо знакомыми фигурами стрелков отряда особого назначения, мне удалось наконец добиться разрешения пройти в город под конвоем солдата, чтобы по телефону договориться с Кобылинским.

Было серенькое свежее утро, шел мелкий дождь, и все улицы представляли собой расплывшуюся скользкую массу, по которой я еле поспевала за быстро шагавшим солдатом. Оказалось, что по случаю праздника все магазины закрыты и нет ни одного телефона, по которому я могла бы позвонить. Тем не менее я потребовала, чтобы мне показали здание, где помещаются арестованные, и квартиру полковника Кобылинского.

Довольно скоро мы дошли до небольшой площади на главной улице с зеленевшим сзади крошечным городским садиком. Здесь находились два довольно больших здания: одно белое – бывший губернаторский дом, – теперь «Дом свободы», с огороженным пространством перед ним и часовыми вокруг, и другое – розовое, с завитками и украшениями, – Корниловский дом, где помещалась свита.

Я кинулась туда и наткнулась на графиню Гендрикову, но она, памятуя случай с Хитрово, отскочила от меня с возгласом: «Не подходите ко мне, не подходите» – и, справившись, благополучно ли я доехала, не прошла в двери до тех пор, пока я не ушла.

Полковник Кобылинский оказался в этом же доме и тотчас проводил меня сам обратно на пристань, где его бумажка от Керенского произвела на милицию магическое действие, и через полчаса я уже была водворена в комнаты моего отца.

Корниловский дом был довольно большой, в два этажа, нелепо построенный, с мраморной лестницей и украшениями на деревянных крашеных потолках, изображавшими лепку.

В верхнем этаже помещались генерал Татищев, Екатерина Адольфовна Шнейдер, графиня Гендрикова, мистер Гиббс, князь Долгоруков, доктор Деревенко с семьей и три горничные.

Внизу была офицерская столовая и буфет, комната, в которой происходили заседания отрядного комитета, и комнаты, где жили мой отец, комиссар Панкратов, его помощник Никольский и прапорщик Зима. В подвальном этаже помещалась прислуга и восемь человек стрелковой охраны.

Мой отец имел две комнаты, из которых одна – большая, светлая, с окнами на дом их величеств – была предоставлена мне, а в другой, меньшей и проходной, где двери никогда не запирались и через которую по утрам ходило мыться в ванную все население нижнего этажа и целый день пробегал к себе в комнату прапорщик Никольский, поместился мой отец с младшим братом Глебом.

Обстановка отчасти была казенная, отчасти купленная моим отцом, а один желтый штофный диванчик и стул к моему письменному столу, сделанному из крашеного деревянного умывальника, были присланы мне из другого дома ее величеством и великой княжной Ольгой Николаевной, несколько раз спрашивавшей, есть ли у меня мягкая мебель.

На этом же диванчике я нашла две подушки, вышитые: одна – ее величеством, а другая – великой княжной Марией Николаевной, – еще один трогательный знак внимания с их стороны, всегда думавших о том, как доставить удовольствие окружающим.

Из окон моей комнаты был виден весь дом, где помещались их величества, и площадка, отведенная для прогулок. В это утро, несмотря на дождь, его величество и их высочества вышли гулять в 11 часов, и я впервые увидала их здесь после Царского Села.

Его величество, в солдатской шинели и защитной фуражке, своей обычной быстрой походкой ходил взад и вперед от забора до забора. Великие княжны Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна, в серых макинтошах и пуховых шапочках – синей и красной, – шагали рядом с отцом, а Анастасия и Мария Николаевны, сидя на внутреннем заборе, отгораживавшем город и кладовые, разговаривали с караульными солдатами.

День их величеств в Тобольске проходил следующим образом: вставали все часов в 9 утра и после утреннего чая занимались каждый своим делом: его величество и Ольга Николаевна – чтением, младшие дети – уроками, ее величество продолжала преподавать детям Закон Божий и занималась чтением с великой княжной Татьяной Николаевной.

ВИ часов все выходили на прогулку за загородкой. В 1 час дня был завтрак и затем опять прогулка до 4 часов, когда подавался дневной чай.

После чая опять занимались уроками и рукоделиями, а Алексей Николаевич часа два проводил за играми. В 7 с половиной часов подавался обед, после которого свита, обедавшая и завтракавшая с их величествами, оставалась на вечер. Тут устраивались игры в карты или домино, без денег, конечно, причем каждый вечер его величество читал вслух, преимущественно что-нибудь из классиков. Один Алексей Николаевич отсутствовал, так как сразу после обеда шел спать.

Преподаванием Алексею Николаевичу, кроме ее величества, занимались Екатерина Адольфовна Шнейдер, Жильяр и Клавдия Михайловна Битнер[22], приехавшая в Тобольск вместе с Кобылинским, очень образованная и милая женщина, искренне любившая царскую семью и помогавшая Кобылинскому переносить стойко все огорчения и мучения его тяжелой службы.

По воскресеньям их величествам разрешали ходить к ранней обедне в храм Благовещения, находившийся в нескольких шагах и в который можно было пройти через городской сад, почти прилегавший к загородке около губернаторского дома. По всему саду расставлялись в две шеренги солдаты, между которыми и проходили их величества и свита.

В этой церкви служил отец Алексей Васильев, назначенный, по выбору епископа Гермогена, духовником к их величествам, человек, сыгравший роковую роль во всем, происшедшем впоследствии. Сам же епископ Гермоген, как известно, тоже погибший мученической смертью, вел тайную переписку с их величествами, посылал им просфоры и вообще до самой своей смерти не забывал их.

Их величествам не разрешено было выходить за пределы ограды, и мой отец, без ведома их величеств, написал Керенскому письмо, в котором говорил, что считает своим долгом врача заявить о недостатке моциона для арестованных, и просил разрешения предоставить им прогулки в город, хотя бы и под охраной. Вскоре пришел ответ Керенского с разрешением, но, когда мой отец показал его Панкратову, тот долго думал и решил, что разрешить этого не может, так как опасается покушений во время прогулок. Эти предположения были очень мало основательны, так как громадное большинство населения относилось к их величествам с прежними верноподданническими чувствами, а в крайнем случае можно было бы усилить охрану.

Панкратов был человек лет под пятьдесят, растрепанный, в очках, похожий на старого черного ворона. По его словам, он в девятнадцать лет был посажен в Шлиссельбургскую крепость за убийство жандарма, посланного арестовать какую-то политическую деятельницу, скрывавшуюся у Панкратова. К тому же он имел типографию, и у него нашли массу недозволенной литературы.

В крепости он просидел в одиночном заключении пятнадцать лет, причем один из обитателей соседней камеры был буйный сумасшедший, чрезвычайно раздражавший его своими криками, прыжками и стуком в стену. Через пятнадцать лет он был сослан в Якутскую область, где пробыл двенадцать лет и познакомился с сосланным туда же на семь лет, не знаю за что, Никольским. Оттуда они оба выехали после революции.

Панкратов был человек, безусловно, идейный и скорее симпатичный, но чрезвычайно наивный и нерешительный. Имей он больше настойчивости, а главное, желания, он мог бы держать в руках отрядный комитет, собственно говоря, руководивший всей жизнью в Тобольске, и от которого Кобылинский с большим трудом добивался каких-нибудь послаблений.

Никольский, тоже, по-видимому, идейный и яростно боровшийся с местными большевиками, производил довольно неприятное впечатление своим грубым, скуластым лицом, растрепанной головой, манерой вваливаться в комнату не стучась, в шапке и с папиросой в зубах, и жать руки своими костистыми пальцами, так что можно было кричать от боли. К арестованным он не имел никакого отношения и занимался распропагандированием отряда, солдаты которого жаловались, что все было хорошо, пока Панкратов и Никольский не пришли с политическими разговорами, а теперь весь отряд разделился на партии и перессорился.

Иногда Никольскому вдруг приходило в голову являться с каким-нибудь заявлением к лицам свиты, чаще других к князю Долгорукову, причем от последнего он всегда получал внушительные и не очень приятные наставления, заставлявшие его отступать.

Как я уже сказала, отряд управлялся отрядным комитетом. При переезде в Тобольск Кобылинскому удалось устроить послабление для свиты, то есть, вместо строгого царскосельского режима, разрешить им прогулки по городу. Вскоре это солдатам не понравилось, и они решили сократить эти прогулки до часа в день и в сопровождении одного стрелка. Хотя свита была очень скромна: Татищев ходил только к зубному врачу, Гендрикова раза два в неделю, и только князь Долгоруков ежедневно, однако солдатам надоело их сопровождать, и они решили совсем лишить свиту прогулок.

По этому поводу состоялось бурное заседание, на котором Кобылинский заявил, что они не имеют права совершенно лишить свободы иностранных подданных Жильяра и Гиббса, а если одним разрешать какие-нибудь послабления, то нельзя обходить и других.

Мудрый комитет поддался на эту удочку и решил всем предоставить свободный выход без конвоя, но не больше, чем на один час в неделю.

Все долго недоумевали, почему они всего на один час становились безопасны для революционных властей, но решили уже не указывать комитету на странности его решений и подчинились, тем более что гулять одним, хоть бы раз в неделю, все-таки было приятнее, чем иметь, как выражался мистер Гиббс, «this wretshed soldier in your back»[23].

Вскоре после моего приезда из Царского Села привезены были вещи для их величеств, отправляемые Макаровым, который был помощником дворцового комиссара.

[22] К.М. Битнер до Февральской революции работала сестрой милосердия в одном из царскосельских лазаретов, как и сама императрица и ее старшие дочери, и по медицинской работе хорошо знала членов царской семьи.

[23] Этого проклятого солдата за спиной (англ.).