Сотворение человека будущего. Генетическое совершенствование: наука и этика: читать начало книги онлайн

Эстетические модификации, пожалуй, имеют меньше шансов привести к совокупным положительным последствиям для общества. Выше какого-то уровня эстетические улучшения, вероятно, окажутся бессмысленными в масштабах популяции – и даже концептуально невозможными, если красота подчиняется нормальному распределению, ведь тогда, чтобы у кого-то ее было много, у остальных ее должно быть меньше.

А значит, хотя определенные эстетические модификации способны и сделать человека красивее, и повысить благополучие общества, мы можем достичь потолка количества и разнообразия. Выше этого потолка “больше” не значит “лучше” и по упомянутым причинам может нанести урон обществу. Стало быть, эстетические модификации – это, если можно так выразиться, феномен Черной Королевы, отсылающий нас к тому эпизоду в “Алисе в Зазеркалье”, где Алиса обнаруживает, что, как бы быстро она ни бежала, она остается на месте относительно Черной Королевы и всех остальных²⁰.

Следовательно, есть, в принципе, веские причины регулировать эстетические модификации, как только они достигнут порога, когда дальнейшее улучшение станет всего лишь дорогостоящим способом поспеть за средним, все время ползущим вверх. Роберт Франк утверждал, что иногда налогообложение или запрет дорогих товаров и услуг вроде косметической хирургии приносят пользу не только тем, кто не может их себе позволить, но и тем, кто может²¹. То же самое можно сказать и об эстетических генетических модификациях. Ведь, если каждый сможет свободно претендовать на статусное благо, все мы поймем, что проще и лучше обходиться без него, и будем только рады ограничениям при условии, что они будут осуществимыми и действенными.

Предположим, мы будем отбирать только высоких сыновей и красиво сложенных дочерей, поскольку знаем, что эти черты считаются сексуально привлекательными для потенциальных партнеров и с большой вероятностью повысят социальный статус наших детей. Вероятно, мы станем так делать, поскольку общепризнанно красивые мужчины и женщины больше зарабатывают[27] и сексуально привлекательнее, чем обладатели заурядной внешности, при прочих равных условиях. Легко себе представить, что при модификации этих черт повысятся и стандарты предпочтений. Рональд Фишер показал, что гены, кодирующие черту, которая подвержена половому отбору, скорее всего, связаны с генами, вызывающими предпочтение этой черты у противоположного пола²³. В тех условиях, в которых мы живем сегодня, очень высокие люди чаще получают травмы суставов (поскольку им приходится носить большой вес) и страдают заболеваниями сердца (поскольку у них выше отношение массы тела к массе сердца). А у женщин с большой грудью больше вероятность повредить спину, и к тому же они вынуждены носить дополнительный вес, не приносящий пользы (размеры и красота груди никак не влияют на лактацию, это черта, которая подвержена исключительно половому отбору).

Итак, у нас есть причины предотвращать эстетическую гонку вооружений за счет регулирования, однако существуют сильные аргументы в пользу того, чтобы дать полную свободу эстетическому совершенствованию посредством генетического отбора.

Во-первых, некоторые эстетические статусные блага имеют верхний предел. Что касается фигуры, мужчины во всех культурах считают привлекательным примерно одно и то же соотношение талии и бедер у женщин, а женщины – примерно одно и то же соотношение плеч и талии у мужчин²⁴. Что касается лица, и мужчин, и женщин привлекают симметрия и средние размеры черт²⁵. Если эти стандарты достигнуты, другие пропорции тела и еще более строгая симметрия лица уже не добавляют привлекательности. Даже эстетические черты, представляющие собой, по-видимому, чисто статусные блага, – например, красивые изгибы у женщин и рост выше среднего у мужчин – могут и не привести к бесконечной гонке вооружений, если окажется, что дальше какого-то предела их невозможно модифицировать без вреда для здоровья. Отбор эмбрионов всегда сопровождается взвешенными размышлениями, которые едва ли можно сравнить с животным влечением, как при ухаживании. Скорее всего, родителей будут больше беспокоить физическое здоровье и ментальное благополучие будущих детей, а не какие-то внешние черты.

Во-вторых, обычная пластическая хирургия инвазивна и дорого обходится, а некоторые генетические модификации, вероятно, избавят от необходимости подвергаться определенным эстетическим вмешательствам. При повышении дохода многие начинают тратить больше денег на пластические операции, чтобы избавиться от морщин, на отбеливание зубов и на краски для волос, чтобы скрыть седину. Генетические модификации рано или поздно станут безопаснее и дешевле косметических процедур, ведь они замедлят старение и отложат появление седины и морщин, а также потерю мышечной массы. Кроме того, они смогут создать текстуру волос и форму носа, которые нравятся всем, а значит, не понадобятся ни дорогостоящие средства для ухода за волосами, ни опасные пластические операции. Таким образом, генетические модификации снизят риск для здоровья и финансовые расходы, связанные с пластической хирургией, за которую людям будущего иначе пришлось бы платить.

В-третьих, некоторые черты, кажущиеся нам непривлекательными, вызваны вредоносными мутациями. Если мы сумеем отбирать или изменять эмбрионы, чтобы минимизировать вредные мутации (даже не связанные с теми или иными особенностями внешности), красота и здоровье могут стать побочным продуктом такого вмешательства, особенно у людей с относительно тяжелым генетическим грузом[28]. И когда этот порог будет достигнут, дальнейшие усилия по совершенствованию красоты (по крайней мере, конвенциональной) окажутся бесплодными для общества.

В-четвертых, в мире, где потокам информации ничего не препятствует, а медицинский туризм дешевеет, попытки регулировать эстетические модификации попросту провалятся. Родители, скорее всего, получат доступ к генетической информации об эстетических чертах будущего ребенка, даже если такая информация скрывается от них в конкретной стране или медицинской ассоциации. Многие уже ездят в ту же Мексику, чтобы сэкономить на косметической хирургии, которая для них недоступна в США, точно так же как ездят, скажем, в Индию, чтобы купить там почку и спасти себе жизнь. Нет оснований думать, что никто не будет так делать ради редактирования или отбора эмбрионов, учитывая, какие колоссальные преимущества это даст будущим детям.

Наконец, хотя социальные нормы не так уж сильно влияют на наш репродуктивный выбор, если мы его не афишируем, мы можем устанавливать правила, которые вынуждают делать выбор публично, а это подвергает людей социальному давлению со стороны работников здравоохранения и всех остальных, кто узнает об их решении. В дальнейшем чувство стыда заставит других родителей воздерживаться от легкомысленных или опасных эстетических модификаций.

По совокупности всех этих причин жесткие меры по запрету эстетических статусных благ, вероятно, окажутся недостаточными и неэффективными (по большей части). Но гарантировать это невозможно. А главное – законы, направленные против дорогостоящей гонки вооружений, могут лишь усугубить нечестное неравенство. С этим доводом мы уже сталкивались в предыдущих главах: регулирование действительно мешает некоторым людям получить доступ к определенным благам, однако ничуть не препятствует тем, кто уже обладает силой и властью. Это происходит за счет повышения относительной стоимости доступа и увеличения рисков, связанных с черным рынком. Если спрос на товар или услугу достаточно велик, чтобы породить черный рынок, регулирование, призванное принести пользу всем, нередко выгодно лишь власть имущим, у которых больше возможностей обойти правила, чем у людей не настолько богатых и влиятельных. И все же некоторое регулирование может оказаться действенным, особенно если оно недорого обходится, а выгода от нарушения не так уж велика.

Эстетическая дискриминация

Красота может свидетельствовать о генетическом здоровье, однако корреляция не очень строгая, и многие из нас ошибаются, когда оценивают людей по привлекательности. Как пишет Анджан Чаттерджи, “привлекательные дети кажутся умнее, честнее и милее, и их считают прирожденными лидерами”²⁶. Высокие мужчины в целом больше зарабатывают и производят впечатление более компетентных. Эта корреляция столь сильна, что те, кого считают влиятельными, – голливудские актеры вроде Тома Круза или политические лидеры вроде Уинстона Черчилля – в нашем воображении выше, чем в жизни²⁷.

Некоторые философы называют такого рода дискриминацию термином “лукизм”²⁸, что вызывает ассоциации с сексизмом и расизмом, то есть склонностью судить о человеке на основании усредненных черт его группы. Перенимать такую терминологию необязательно (и мы бы не советовали, поскольку слова “сексизм” и “расизм” и так затасканны), но так или иначе очевидно, что эстетическая дискриминация проявляется практически во всех сферах жизни. Иногда это оправданно – когда мы ищем сексуальных партнеров либо подбираем модель для журнала или актера для фильма. А иногда это ничем не обоснованная предвзятость – например, когда кого-то считают недостаточно компетентным, просто потому что у него большой нос.

Мы все в повседневной жизни полагаемся на эвристику и делаем обобщения на основании своего личного опыта. Эвристика и обобщения, касающиеся той или иной группы, нередко попадают в категорию стереотипов. Но вопреки тому, что нам внушают журналисты и представители академической элиты, многие стереотипы на удивление точны²⁹. Более того, действовать на основании стереотипов при отсутствии дополнительной информации – вполне рациональное решение, пусть и сомнительное с моральной точки зрения. Например, если кто-то идет тебе навстречу по темному переулку, ты гораздо сильнее испугаешься двадцатилетнего мужчины, чем шестидесятилетней женщины. В любом конкретном случае это может стать ошибкой, но подобные опасения основаны на опыте и подтверждаются статистической вероятностью – количеством молодых мужчин и пожилых женщин среди тех, кто совершает насильственные преступления. Статистические обобщения зачастую могут быть гносеологически надежными и морально оправданными способами сузить поле поиска сотрудников, сексуальных партнеров или членов спортивной команды.

Но иногда действовать на основании стереотипов морально плохо, даже если обобщение, лежащее в основе стереотипа, рационально оправданно. Это бывает, когда опора на стереотипы ставит членов отдельных групп в гораздо более затруднительное положение, чем в случае, если бы мы судили о них просто как об индивидах. Скажем, испуг от приближающегося в темном переулке молодого мужчины можно объяснить логически, и он морально оправдан. А вот эстетическая привлекательность как критерий компетентности при приеме на должность рентгенолога – нет. В случае эстетики трудно избегать неоправданных суждений. Но если учесть, к каким ужасным последствиям приводит постоянное осуждение только на основании внешности, у нас есть прочные моральные основания поощрять сострадание к тем, кого считают некрасивым.

Кроме того, мы должны защищать таких людей от вопиющей дискриминации в школе и на работе, культивируя нормы уважения, а при необходимости – внедряя и законные меры против определенных видов эстетической дискриминации. Отсюда не следует, что нужно требовать от компаний нанимать непривлекательных людей, чтобы рекламировать косметические товары, а работодатели не имеют права требовать от сотрудников соблюдения стандартов гигиены и опрятности. Однако нам, по-видимому, придется разрешить людям подавать в суд за дискриминацию, если у них есть убедительные данные, что их уволили или обошлись с ними плохо исключительно из-за внешности в тех случаях, когда красота – не критерий профессиональной пригодности.

И тем не менее, вероятно, самый действенный ответ на дискриминацию по внешности – дать родителям возможность отбраковывать эмбрионы с крайней степенью асимметрии и риском физических уродств. Иногда защитники прав людей с особыми потребностями подчеркивают, что такие меры не помогут решить основную проблему – избавиться от несправедливой дискриминации. В этом есть зерно истины. Иногда мы обязаны корректировать свою реакцию на человека, особенно если он не может повлиять на свою внешность или способности. Кроме того, нам нужно менять среду так, чтобы людям проще было в ней перемещаться, – скажем, ставить пандусы для инвалидных кресел. Но одно другого не исключает: мы можем учить толерантности и делать так, что станет труднее действовать исходя из своих предрассудков, и одновременно пользоваться генной инженерией, чтобы свести к минимуму личные и социальные затраты, связанные с инвалидностью30.

Неравенство и гонка вооружений

Итак, всеобщий доступ к эстетическому совершенствованию можно сочетать с попытками воспитать сострадание и внедрением законов для борьбы с неоправданной эстетической дискриминацией. Но это не решает более фундаментальной проблемы: эстетическое неравенство – неотъемлемая часть человеческой жизни, в том числе оно будет и частью жизни людей будущего, когда технологии генетического совершенствования станут вездесущими.

Роберт Спэрроу утверждает, что родители, пытающиеся генетически улучшить своих детей, заставят расплачиваться за свой выбор тех, кто предпочтет этого не делать³¹. В случае эстетических модификаций это может означать, что эстетическое неравенство лишь усугубится. Но если только мы не будем считать наше нынешнее положение чем-то исключительным с точки зрения морали, можно обратить логику Спэрроу вспять и заявить, что, раз так, доступ к эстетическим генетическим модификациям должен получить каждый. Если неравенство усугубится, когда кто-то решит генетически улучшить своих детей, а кто-то решит этого не делать, это скорее довод в пользу того, чтобы все прибегали к модификациям, а не воздерживались от них. Разумеется, неравенство сохранится в обоих случаях. Однако неравенство – это не всегда несправедливость.

Если родители способны легко исправить, к примеру, низкий интеллект, инвалидизирующее заболевание или некрасивую внешность при помощи генной инженерии, но отказываются от этого из приверженности абстрактному эгалитарному принципу, это может стать аргументом против самого принципа, а не причиной ограничивать применение генной инженерии для эстетической (или любой другой) модификации. Отказ от применения генетической технологии, если она безопасна и дешева и к тому же вряд ли нанесет вред всей популяции, когда-нибудь, наверное, станет считаться преступной халатностью³². Уклонение от безопасной и благотворной генетической модификации, вероятно, будет приравниваться к отказу прививать своих детей от инфекций на том лишь основании, что не у всех на планете есть такая возможность.

Пожалуй, есть веские причины постараться, чтобы доступ к научным и медицинским инновациям был открыт для всех. Но это не означает, что, пока такие возможности не появятся у каждого, следует запрещать ими пользоваться тем, кому это по средствам.

Неравенство в доступе к благам будет всегда, и иногда это необходимое следствие налаженной работы рынка. В рыночной системе, где защищены частная собственность и свободный обмен, люди более состоятельные или более толерантные к риску покупают новые продукты первыми. Это дает возможность оценить безопасность продукта, а когда он станет достаточно дешевым благодаря массовому производству, получить его смогут и люди менее состоятельные или менее склонные рисковать. Нет принципиальной разницы, о чем идет речь: об автомобилях, одежде или процедурах генной инженерии. Неоспоримый с моральной точки зрения факт состоит в том, что из-за генной инженерии очень быстро проявится сильное неравенство способностей, а это обеспокоит общество не в пример больше, чем неравенство в доступе к дизайнерской одежде или экзотической пище. Неравенство в интеллекте или красоте может привести к усугублению дискриминации немодифицированных людей и в целом к тому, что способные станут сильнее презирать неспособных (если, конечно, это не смягчится благодаря моральному совершенствованию).

Поэтому (в числе прочего) есть все основания поддерживать распространение базового пакета технологий улучшения посредством государственных субсидий33. Едва ли субсидирование полностью решит проблемы переходного периода, когда у кого-то будет доступ к технологиям совершенствования, а кто-то останется позади. Чтобы решить эту проблему, некоторые предлагают сделать все технологии улучшения доступными через государственную систему здравоохранения34. Но если учесть, что технологические новинки (предположительно, запатентованные) будут слишком дорогими, чтобы их покрывало субсидирование, станет понятно, что предоставление доступа к ним сразу всем будет спорным во многих богатых странах и невозможным в бедных. Ведь при внедрении новых технологий существует баланс между инновациями и доступностью, а это, естественно, заставляет задать моральный вопрос, что именно должно стать приоритетным в каждом конкретном случае. Если давать богатым возможность инвестировать в продукты, которые в дальнейшем принесут пользу всем, это ускорит разработку и производство таких продуктов. Но если делать эти продукты доступными для всех, это, как правило, предполагает налоги на богатство или продуктивность, за счет которых субсидируется доступность тех или иных благ или процедур для всех остальных.

Если речь идет об эстетических модификациях, лишь совсем немногие решат, что стоит субсидировать всеобщую доступность к каждому новому открытию, позволяющему редактировать или отбирать эмбрионы ради создания красивых людей. Как мы уже знаем, в отличие от простейших эстетических улучшений, обычно коррелирующих с генетическим здоровьем, избыточные эстетические модификации, скорее всего, приведут к погоне за статусными благами относительной красоты. А в таком случае субсидии приведут к тому, что подобное вмешательство в масштабах всей популяции окажется бессмысленным, даже если доступ к базовому пакету эстетических модификаций можно оправдать с моральной точки зрения.

4. Здоровые люди

Когда Сократа приговорили к смерти за развращение молодежи и отрицание государственной религии, он попросил своего друга Критона принести жертву Асклепию, греческому богу медицины. Асклепий обладал даром исцелять и даже воскрешать людей, возвращать их из Аида на Землю. За это Зевс наказал Асклепия – вероятно, чтобы смертные были покорнее.

Мысль о смерти всегда приводила нас в ужас, а инфекционные болезни, пожалуй, вызвали больше страданий, чем все другие силы природы. Кроме того, инфекционные болезни влияли на общественную и политическую историю. В частности, когда итальянские купцы привезли из Азии в Европу чуму, фанатики обвинили евреев, что те насылают порчу на христиан. Из-за этого некоторые христиане, не знавшие о бактериальной природе болезни, принялись жечь еврейские поселения и убили десятки тысяч евреев из мести, веря, что те навлекли на них заразу своими гигиеническими ритуалами, защищавшими от болезни самих евреев¹. Инфекционные болезни вроде полиомиелита повлияли и на историю США. Когда европейцы прибывали в Новый Свет – начиная с Христофора Колумба в 1492 году, – они привозили с собой вирусы и бактерии, к которым у них был иммунитет, а у коренного населения нет. В число этих недугов входили бубонная чума, оспа и грипп. Эти болезни выкашивали местное население. А европейцы, в свою очередь, заражались от коренных жителей Америки сифилисом и привозили его в Европу. У европейцев сформировался сильный иммунитет против многих болезней благодаря торговле: они много лет контактировали с Ближним Востоком, Индией и Китаем и поэтому обменивались болезнями – и иммунитетом – с самыми разными популяциями по всему миру. А коренные жители Америки жили в географической изоляции почти двадцать тысяч лет, поэтому у них не было иммунитета против множества болезней, распространенных в Евразии и Северной Африке.

На протяжении истории обмен болезнями не просто следовал за торговлей и завоеваниями, но и сделал их возможными. Хотя до подтверждения микробной теории болезней в XIX веке мы, в сущности, ничего не знали о природе инфекций, в некоторых популяциях сложилось интуитивное представление о происходящем. Настолько, что армии неоднократно применяли примитивное биологическое оружие. Скажем, есть веские данные, что при наступлении Золотой Орды на крепость Кафу в Крыму монголы забрасывали за стену трупы умерших от чумы, чтобы передать болезнь и приблизить свою победу2.

[27] Красивые люди с гораздо большей вероятностью становятся актерами или добиваются успеха как модели, однако многие сомневаются в распространенном представлении, будто зарплата у красивых людей в целом выше при таком же интеллекте и характере22.

[28] Генетический груз – упрощенный термин, обозначающий количество вредоносных мутаций у человека. Как и многие наши коллеги, мы не проводим различия между генетическим и мутационным грузом.