Сотворение человека будущего. Генетическое совершенствование: наука и этика: читать начало книги онлайн

Темная сторона окситоцина

Иногда говорят, что можно повысить эмпатию, отрегулировав выработку и захват гормонов вроде окситоцина, кортизола и тестостерона. Окситоцин в этом отношении, по-видимому, особенно перспективен, поскольку мы знаем о его положительной связи с эмпатией, лежащей в основе альтруистической мотивации. Например, как показывают многие исследования, если распылить окситоцин в помещении перед тем, как испытуемые в ходе эксперимента будут играть в однораундовую дилемму заключенного, они с большей вероятностью решат сотрудничать (подробнее о дилемме заключенного см. в Приложении Б). Еще мы знаем, что, если перед игрой в дилемму заключенного просто дать участникам поговорить с глазу на глаз, уровень окситоцина у них естественным образом поднимется – и вероятность сотрудничества повысится.

Окситоцин способствует альтруизму, повышая эмпатию. Однако само понятие эмпатии достаточно сложное, и с социальной точки зрения избыток эмпатии – это не всегда хорошо, даже если он помогает кооперации между отдельными людьми.

Важно различать когнитивную эмпатию (которая помогает понять чужую точку зрения) и аффективную эмпатию (она помогает ощутить эмоциональное состояние другого человека и отреагировать соответственно). Научный консенсус состоит в том, что когнитивная эмпатия связана с альтруизмом слабо, зато аффективная эмпатия обычно подталкивает к альтруистичным поступкам9. Казалось бы, стоит повысить количество окситоцина в организме или восприимчивость рецепторов к окситоцину, и мы повысим аффективную эмпатию, а с ней и стремление помогать людям. Что в этом плохого? Окситоцин способствует альтруизму, так может, мы все должны делать себе уколы перед деловыми совещаниями, политическими саммитами и прочими мероприятиями, когда всем нам пойдет на пользу договор о сотрудничестве? Похоже, следует отбирать эмбрионы так, чтобы у людей будущего вырабатывалось и воспринималось рецепторами побольше окситоцина.

Однако у окситоцина есть и темная сторона. Он и правда повышает эмпатию у тех, кто предрасположен к эгоизму, однако оказывает менее однозначное воздействие на просоциальных людей, и без того склонных к эмпатии. По-видимому, окситоцин способствует просоциальному, или альтруистическому, поведению в основном при дефиците эмоций, в том числе при расстройствах аутистического спектра¹⁰. Но и тогда он повышает склонность к кооперации только с теми, кто окружает испытуемого в момент получения дополнительного окситоцина. Этот гормон, судя по всему, не способствует альтруизму в целом – лишь альтруизму, направленному на конкретных людей, с которыми человек взаимодействует¹¹.

С этим связан и другой эффект окситоцина: поскольку он подталкивает людей больше сочувствовать окружающим и предлагать более щедрые суммы при игре в ультиматум, он еще заставляет их меньше думать о последствиях¹². Иными словами, искусственное повышение уровня окситоцина способствует эмпатии и альтруизму в адрес конкретных людей, с которыми мы взаимодействуем (пока временно состоим с ними в одной группе), а не в адрес человечества вообще. Хуже того, это может привести к тому, что мы будем придавать меньше веса интересам неизвестных нам людей, что как раз противоречит целям сторонников искусственного морального совершенствования.

Есть и более конкретное следствие: поскольку аффективная эмпатия повышает парохиальный, добрососедский альтруизм, дальнейшее ее усиление, скорее всего, приведет к росту этноцентризма13. Точнее, при межгрупповой конкуренции за ресурсы окситоцин, по-видимому, делает нас щедрее к тем, кого мы причисляем к своей группе, зато повышает враждебность к членам других групп. По данным недавнего обзора, окситоцин “играет важнейшую роль в укреплении внутригрупповой любви и в оборонительной (но не наступательной) агрессии по отношению к членам других групп”14. Но и тогда, хотя окситоцин способствует эмпатии и щедрости к членам своей группы у испытуемых с дефицитом эмпатии, он, похоже, снижает щедрость у тех, кто генетически предрасположен проявлять ее. Согласно Кэролин Деклерк и ее коллегам, это логично с эволюционной точки зрения: “во избежание излишней податливости у просоциальных людей, от природы склонных к сотрудничеству, окситоцин заставляет их проявлять осторожность и даже игнорировать социальные намеки”, если есть опасность, что более эгоистичные члены группы могут воспользоваться их слабостью15.

Судя по всему, воздействие окситоцина зависит от генетической предрасположенности и внешних стимулов. Теоретически для генетической модификации это не проблема, поскольку очень многие черты возникают именно при взаимодействии генов и среды. Но из этого следует, что мы не можем усилить общий альтруизм и обострить чувство абстрактной справедливости, просто повысив уровень окситоцина или воздействовав на его рецепторы. Как подчеркивают Пауэлл и Бьюкенен, если Перссон и Савулеску видят моральное совершенствование в основном как способ решить глобальные проблемы, требующие участия и слаженных действий миллиардов людей, окситоцин как таковой – не самый перспективный кандидат, поскольку он способствует добрососедскому альтруизму и заставляет нас думать не о статистических человеческих единицах, а о конкретных людях¹⁶.

Другой способ подхлестнуть эмпатию биохимическими средствами – изменить соотношение тестостерона и кортизола. По данным исследований, высокий уровень тестостерона при низком кортизоле связывают с низким уровнем эмпатии, к тому же все знают, что мужчины (у которых в среднем тестостерон выше) склонны проявлять аффективную эмпатию меньше, чем женщины¹⁷. С этим связано и то, что у мужчин риск психопатии вдвое выше, чем у женщин, и чаще встречается аутизм¹⁸. Если прав Саймон Барон-Коэн, и то и другое предполагает дефицит эмпатии: психопатия – это дефицит аффективной эмпатии, а некоторые формы аутизма – когнитивной. Но пока что никакие химические вмешательства не помогают значительно усилить аффективную эмпатию при психопатии и когнитивную эмпатию при аутизме.

Поскольку и психопатия, и аутизм в высокой степени наследуются^{19, 20}, вероятно, когда-нибудь мы сможем приписывать эмбрионам соответствующий полигенный риск и отбраковывать те, у которых с большой вероятностью возникнут такие расстройства. Однако важно различать низкофункциональный аутизм, который может инвалидизировать человека и лишить его возможности жить самостоятельно, и синдром Аспергера, иногда называемый высокофункциональным аутизмом. Обычно синдром Аспергера не мешает жить вполне нормально, хотя такие люди часто чувствуют себя неловко в обществе, а их мышление и поведение говорят о высоком уровне систематизации (именно поэтому синдром Аспергера в прошлом объединяли с низкофункциональным аутизмом). При синдроме Аспергера можно сделать прекрасную карьеру в инженерном деле и программировании, где требуется скорее систематизация, нежели эмпатия²¹. Поэтому нет никаких особых оснований отбраковывать эмбрионы с потенциальным синдромом Аспергера.

Патологический альтруизм

Предположим, у нас есть надежный способ количественно оценить шансы, что из эмбриона получится человек, склонный к альтруизму и наделенный обостренным чувством справедливости. Принцип репродуктивного блага гласит, что родители должны отбирать из всех доступных эмбрионов те, из которых получатся дети с наибольшими шансами на наилучшую жизнь²². Принцип репродуктивного альтруизма требует, чтобы мы отбирали эмбрионы, которые в дальнейшем повысят благополучие тех людей будущего, с которыми наши дети будут взаимодействовать²³. Если альтруизм и чувство справедливости поспособствуют хорошей жизни будущего ребенка и с большой вероятностью подтолкнут его к тому, чтобы особенно хорошо обращаться с окружающими, тогда можно сказать, что оба принципа требуют от родителей отбирать те эмбрионы, из которых должны получиться дети, наделенные этими чертами в особой степени.

Но это не так.

Во-первых, каждый из нас таким образом подвергнет своего ребенка нешуточной опасности, если только все остальные не будут прибегать к генетическому усилению тех же моральных мотивов у своих детей аналогичным или взаимодополняющим образом. Такими качествами могут воспользоваться в своих интересах те, кто чуть менее сговорчив, нежели большинство (если их уловки останутся незамеченными), к тому же некоторые родители, вероятно, не станут генетически улучшать своих детей, и в совокупности это создаст большие сложности с коллективными действиями. Беда в том, что родители, решившие отказаться от генетических модификаций или воспользоваться чужими, отобрав эмбрионы по чертам, которые обеспечат их детям относительные преимущества, сделают моральное совершенствование крайне рискованной стратегией. Вероятно, поэтому Перссон и Савулеску считают, что некоторые формы морального совершенствования стоит сделать принудительными²⁴.

Однако с политической точки зрения обеспечить принудительные генетические модификации вряд ли удастся, а кроме того, неясно, как нам согласовывать свой личный выбор со всеми остальными таким образом, чтобы результат принес пользу обществу в целом. Чаще всего озабоченность вызывает то обстоятельство, что даже при гипотетически оптимальном распределении моральных черт повышенный альтруизм или обостренное чувство справедливости едва ли можно считать эволюционно стабильной стратегией. Стратегия считается эволюционно стабильной, если может сохраняться бесконечно долго в конкуренции с другими стратегиями в определенных условиях. Некоторые стратегии остаются стабильными в самых разных экологических нишах и в конкуренции с самым широким диапазоном других стратегий. Пример эволюционно стабильной стратегии: условная кооперация, она же реципрокный, взаимный альтруизм в биологии и “ты – мне, я – тебе” в политике. Эта стратегия остается стабильной не только в конкуренции со многими другими стратегиями и в самых разных условиях, но и у самых разных биологических видов25, 26.

Одни из самых интересных экспериментальных способов проверить эту стратегию дают исследования в контексте турниров по дилемме заключенного. Эта простая игра была впервые описана в 1950 году, и ее название стало символом любой ситуации, когда сотрудничество принесет пользу всем участникам, однако каждый конкретный участник получит больше, если нарушит коллективный договор (подробнее см. в Приложении Б).

Специалисты по теории игр, которые изобрели дилемму заключенного, ссылались на экономические взаимодействия и военную стратегию. Однако эта игра настолько часто встречается во всем мире животных, что привлекла гораздо больше внимания, чем все другие игры (слово “игра” здесь термин, обозначающий стратегическое взаимодействие, при котором исход для всех определяется решениями каждого). В 1980 году Роберт Аксельрод и Анатоль Рапопорт организовали турнир, в ходе которого группе, состоявшей из научных светил в различных областях, предложили придумать разные стратегии, а затем посмотреть, какие из них окажутся эволюционно стабильными в расширенной игре в дилемму заключенного.

Оказалось, что, если игрок соглашается на кооперацию несмотря на действия всех остальных, эта стратегия отличается крайней нестабильностью и такого игрока очень легко победить. И понятно почему. Если в ходе эволюции появляется мутантная стратегия (в результате как буквальной генетической мутации, так и культурной инновации, например милитаристской религии), она быстро начинает эксплуатировать “безотказную” стратегию и либо напрямую уничтожает ее, либо вытесняет.

Прежде чем извлекать из этого какие бы то ни было уроки, касающиеся моральных улучшений, остановимся ненадолго на организации самого турнира по дилемме заключенного. Игра, для которой ученые должны были придумать стратегию, представляла собой просто матрицу выигрышей, соответствующую обобщенным условиям игры в дилемму заключенного. Игроки получали не годы тюрьмы и не денежное вознаграждение, а просто игровые очки. Например, обоюдное согласие на кооперацию приносило по три очка, а обоюдный отказ – по одному, тогда как в случае, если я соглашаюсь на кооперацию, а вы отказываетесь, я получаю ноль очков, а вы пять, и наоборот. Наглядное изображение этой таблицы представлено ниже.

В ходе турнира игра повторялась многократно, и организаторы сталкивали друг с другом самые разные пары стратегий. В принципе, количество возможных стратегий огромно, и на турнире были представлены сотни вариантов. Но мы можем упростить картину и свести все варианты к трем основным типам: последовательная кооперация, последовательный отказ или условная кооперация – когда игрок соглашается сотрудничать, если другой игрок согласился сотрудничать в предыдущем раунде, и отказывается, если другой игрок в прошлый раз отказался. Стратегия последовательного отказа лишает игроков колоссальных выигрышей от кооперации, однако при некоторых условиях может оказаться стабильной и более выгодной, чем стратегия последовательной кооперации. Если мы представим себе популяцию организмов или колонию бактерий в чашке Петри, нам станет понятно, что те, кто никогда не соглашается на кооперацию, размножаются и процветают за счет тех, кто соглашается на кооперацию при любых обстоятельствах.

Если игроки могут логически вычислить и запомнить, какие ходы делал противник в прошлом, если их в достаточной мере заботит будущее и если они играют против широкого диапазона других стратегий, наиболее эволюционно стабильной оказывается условная кооперация. Дело в том, что она позволяет игроку защититься от эксплуатации со стороны тех, кто последовательно отказывается от кооперации, и при этом пожинать плоды сотрудничества. Иногда это очевидно, особенно в упрощенной версии игры, которую мы описали.

Однако относительно недавние исследования по теории игр показывают, что у человека кооперация зависит не просто от взаимности. Это не вопрос максимизации долгосрочной выгоды, которой игрок в дилемму заключенного может ожидать, если совладает с сиюминутным искушением отказаться сотрудничать. Дело в том, что некоторым из нас нравится сотрудничать и мы готовы даже пожертвовать своими ресурсами и понести значительные потери, лишь бы примерно наказать “безбилетников”.

Лучший способ проверить эту идею – игра в общественное благо, очень похожая на дилемму заключенного (иногда ее даже схематически описывают точно так же). Простая ее версия такова: организаторы набирают 50 игроков и выдают каждому по 10 долларов. Затем игрокам сообщают, что все деньги, которые они положат на общий счет, будут немедленно удвоены и разделены поровну на всех участников. Если каждый игрок отдаст все 10 долларов, полученные изначально, он обретет 20 долларов – без всяких подводных камней. Но при этом каждый думает: “Если я ничего не отдам, а все остальные выложат по 10 долларов, у меня в конце игры будет 29 долларов 60 центов, ведь, когда я оставлю себе первоначальную сумму в 10 долларов, а остальные внесут все свои деньги на общий счет, я вдобавок к уже имеющейся у меня сумме получу 1/50 часть их удвоенного вклада (19 долларов 60 центов). Стало быть, мне выгоднее не отдавать ничего в надежде, что все остальные что-то отдадут” (подробнее см. в Приложении В).

Если игроки руководствуются исключительно своими интересами, а инвестиции анонимны, рациональная стратегия заключается в том, чтобы не давать ничего. Рассматривая ранние версии игры, исследователи убедились, что в случаях, когда доступная для инвестиций сумма достаточно скромна, а группы невелики, большинство инвестирует примерно половину изначальной суммы, кто-то не дает ничего, а кто-то вкладывает в общий котел все, что имеет. Когда игроков спрашивали, почему они решили пожертвовать примерно половину, они обычно отвечали: “Половина – это по-честному” или “Я бы, может, и дал больше, но не был уверен, что другие поступят так же”27. Подобное поведение стало неожиданностью для тех, кто представлял себе людей как сугубых эгоистов, стремящихся лишь максимизировать собственную прибыль.

Задавшись вопросом, стабильно ли такое поведение, экспериментаторы начали повторять игру, чтобы выявить закономерность на основании большого числа раундов. Первоначальные эксперименты с повторением игры в общественное благо наводили на мысль, что в дальнейших раундах вклады должны уменьшаться. Некоторые экономисты считали, что игроки вырабатывали с опытом равновесную стратегию, позволяющую соблюсти собственные интересы²⁸.

Однако эта гипотеза показалась подозрительной тем, кто не считает эгоизм аксиомой. Мы наблюдаем проявления великодушия в повседневной жизни, и очень многие из нас явно жаждут справедливости, а также хотят сами казаться справедливыми, что было бы невыгодно, если бы мы на самом деле не ценили справедливость так высоко. Иначе зачем так стараться, чтобы помочь беззащитному человеку в чужой стране, и злиться на нахала, который влезает без очереди, когда остальные терпеливо ждут посадки на поезд или самолет? Зачем анонимно жертвовать на благотворительность? Да, щедрость часто проявляют публично, ведь это позволяет завоевать уважение, и наши мотивы нередко не так уж прозрачны. Кроме того, мы склонны к самообману и подчас убеждаем себя, что пошли на жертвы исключительно ради попавшего в беду друга или беззащитного чужака, а на самом деле отчасти нами движет расчет на вознаграждение. Но все это не имело бы смысла, если бы некоторые люди хотя бы иногда не были твердо уверены, что великодушие и справедливость – это хорошо.

Более того, в последнее время социологи проверили гипотезу эгоизма, добавив в игру в общественное благо с повторениями одну деталь. Экспериментаторы придумали механизм, который позволяет испытуемым во время игры выявлять и наказывать любителей дармовщины из предыдущих раундов. Механизм дает игрокам возможность разоблачить тех, кто в том или ином раунде вложил в общий котел совсем мало или вообще ничего, а затем штрафовать их. Если верить гипотезе эгоизма, никто не будет так поступать, если это не принесет пользы ему лично. Но на деле многие игроки, по-видимому, наказывали паразитов удовольствия ради, даже если сами несли при этом убытки. Нам и правда очень хочется, чтобы все было по-честному.

Некоторые теоретики экспериментальных игр называют склонность наказывать паразитов даже в ущерб себе в текущем раунде “моралистической агрессией” или “альтруистическим наказанием”²⁹. И в самом деле, когда испытуемых спрашивают, почему они во время того или иного раунда более или менее скооперировались, они часто говорят, что ими движет желание обеспечить честный результат и наказать тех, кто хочет поживиться за чужой счет.

Подобное поведение, а также его толкование самими испытуемыми позволяет с уверенностью заключить, что по крайней мере в маломасштабных играх в общественное благо со скромными ставками главная причина, по которой игроки не делают больших вкладов в общий котел, – желание избежать злоупотреблений со стороны паразитов.