– Мессер, – вмешался Фарганаччо, – я полностью согласен с вашим изложением событий, а также с выводами, к коим вы пришли. И почитаю своим долгом подчеркнуть, что лично я не имею ничего против вас и – так же, как вы, – полагаю, что следует избежать крайних мер. В эти дни в Совете Двухсот шли нескончаемые споры касательно вашего дела, однако к единому решению прийти так и не удалось. И в этом мне видится возможность склонить чашу весов в благоприятную для вас сторону.
– Понимаю. К тому же не сомневаюсь, что мессер Бернардо мог бы с легкостью повлиять на мнение Совета, однако же, с другой стороны, должность, которую он занимает, обязывает его действовать на благо Республики, и я уверен, что именно так он и поступит.
– Разумеется.
– И все же, потому как у меня и в мыслях нет быть помехой Республике, а, напротив, я желаю ей всяческого процветания, то не имею намерения противиться справедливому наказанию и готов отойти от дел и отправиться без промедленья в изгнание, коли мое поведение истолковано некоторыми людьми как высокомерное и исполненное тщеславия. Посему я попросил бы вас донести до Бернардо эти мои намерения, а также и полное согласие с происходящим. Ad adiuvandum[45], ежели бы гонфалоньер справедливости рассмотрел такую возможность в решении моего дела, я бы с величайшей радостью внес в качестве свидетельства моей безграничной преданности означенную им компенсацию.
Произнеся эти слова, Козимо посмотрел прямо в глаза своему собеседнику: он постарался изложить свое предложение достаточно витиевато, дабы это не выглядело явным посягательством на честь Бернардо. Он знал, что неподкупность вовсе не относится к числу добродетелей гонфалоньера, однако, с другой стороны, не мог напрямую заявить, что тот продается всякому, кто больше платит.
– Разумеется, – закончил Козимо, – благодарность моя за неоценимую услугу, что вы мне окажете, не обошла бы и вас.
Фарганаччо выслушал его с необычайным вниманием. По правде говоря, с той самой минуты, когда Федерико Малавольти предложил ему отужинать, он догадывался, что причина столь необычного приглашения наверняка имеет отношение к какой-нибудь просьбе Козимо Медичи; не говоря о том, что ужин в Торре-ди-Арнольфо казался Фарганаччо любопытным времяпрепровождением, возможность оказать услугу опальному Медичи ему вовсе не претила. Ни ему, ни в конечном счете Бернардо Гваданьи. Фарганаччо уважал Козимо, даже симпатизировал ему, и, прожив на этом свете достаточно долго, понимал, что фортуна переменчива, а партийные равновесия неустойчивы, пусть даже преимущество в политических играх сейчас на стороне Альбицци.
И потом, какой вред могла причинить ему дружба с Медичи?
– Стало быть, вы не исключаете, что эта компенсация могла бы иметь также и денежное выражение? – подсказал он.
– Я буду рад предложить любое, какое сочтет полезным Бернардо.
Фарганаччо вздохнул. В его больших голубых глазах зажегся благожелательный огонек. Потом тотчас перешел к делу.
– Сколько?
– Двух тысяч двухсот дукатов, из которых одиннадцатая часть осталась бы у вас, полагаете, хватило бы?
32. Приговор
Третьего октября Козимо предстал перед гонфалоньером справедливости. Вокруг, казалось, одолеваемого какими-то мыслями Бернардо Гваданьи – как, впрочем, оно и было – расположился Совет Восьми.
Коллегия эта являла собой верховную магистратуру, к ведению которой относились вопросы безопасности Республики и поддержания внутреннего порядка. Избиравшиеся каждые четыре месяца члены Совета беспристрастно и со всей суровостью вершили судьбы граждан, коих обвиняли в преступлениях против Флоренции.
Восемь мужей в великолепных пурпурных тогах, отделанных по вороту горностаем, восседали на резных деревянных стульях с высокими спинками, которые стояли по кругу, словно зубцы гигантской короны. В центре находился Бернардо. Его такого же карминно-пурпурного оттенка тога отличалась вышитыми золотыми звездами – символом данных ему высших полномочий.
Козимо знал, что его предложение приняли, потому происходящее, говоря по правде, должно было следовать известному заранее сценарию. С другой стороны, во Флоренции, раздираемой распрями и борьбой за власть между влиятельными семьями, никакой уверенности ни в чем не существовало. И конечно, даже невзирая на привлекательность вознаграждения, приняв предложенную сумму, Бернардо не мог не понимать, что повлечет за собой его предательство по отношению к Ринальдо дельи Альбицци.
Как бы то ни было, все сложилось так, как сложилось, и сейчас Козимо предстояло узнать уготовленную ему участь.
Он смотрел на них твердо и спокойно, готовый принять любое решение судей.
Бернардо, словно призывая к тишине, поднял руку, хотя этого и не требовалось: никто из присутствующих не осмеливался произнести ни слова.
– Козимо Медичи, – начал он, – сегодня, третьего октября года тысяча четыреста тридцать третьего, вследствие многократных собраний Совета Двухсот, имевших исключительной целью узнать волю народа, а также после тщательного изучения ваших деяний, кои послужили причиной подозрений в тирании и желании возвыситься, Верховная коллегия, председателем которой я имею честь являться, решила признать вас виновным во вменяемых вам преступлениях. Однако, рассмотрев все обстоятельства, мы не считаем необходимым назначить вам смертную казнь и – в свете вашего поведения до, во время и после ареста – считаем справедливым приговорить вас к ссылке в город Падую. Сим вердиктом вам строжайше запрещено возвращаться во Флоренцию без особого на то дозволения высших институций Республики. Настоящий приговор вступает в силу сего дня, и действие его равным образом распространяется на Лоренцо и Аверардо Медичи, а также на Пуччо и Джованни Пуччи.
Бернардо на мгновение прервался. Было заметно, что он взволнован. Изгнание Медичи из Флоренции, а именно об этом и ни о чем другом шла речь, являлось событием историческим.
Жребий был брошен. Теперь Альбицци и Строцци не смогут более уклоняться от ответственности. В некотором смысле у них не будет никаких отговорок – им придется управлять Республикой.
Козимо, услышав приговор, кивнул.
А Бернардо продолжил оглашение вердикта верховной магистратуры.
– Дабы на деле соблюсти исполнение данной меры, а также обеспечить вашу безопасность, мы дождемся наступления ночи, после чего вооруженная охрана сопроводит вас в специальной карете к границе Республики, гарантируя тем самым вашу неприкосновенность. Ваших близких уведомят о данной мере с тем, чтобы они распорядились доставить все необходимое, однако же вышесказанное не отменяет того, что, как вы слышали, сему вердикту надлежит подчиниться также вашему брату и остальным, кто состоял с вами в сговоре против Флорентийской республики. Так нами решено, и посему в ближайшие часы зачитанный мною приговор будет приведен в исполнение.
Лоренцо скакал во главе отряда. Рядом с ним находился Пьеро. После того, как посланные младшим Медичи гонцы вернулись и доложили, что Джиневра вместе с сыновьями, Франческо и Пьерфранческо, Контессиной, Джованни и остальными членами семьи отправились на семейную виллу Кафаджоло, где они останутся, пока ситуация не разрешится, – он, казалось, не мог дождаться минуты, когда городу объявят войну.
Они выдвинулись, едва на горизонте забрезжили первые лучи рассветного солнца, и сейчас перед ними на фоне светлеющего неба уже виднелись городские стены.
Конечно, Лоренцо не собирался нападать: ему бы вполне хватило, если бы выпустили из тюрьмы брата. Было бы неразумным жертвовать жизнями друзей и всех тех, кто в такой исключительный момент поддержал его. Ему хотелось только, чтоб Флоренция увидела его войско и чтоб этот мерзавец Бернардо Гваданьи осмелился хотя бы показаться. Лоренцо знал, что брат пытался подкупить гонфалоньера, и, по правде говоря, очень надеялся, что Козимо это удалось.
[45] В качестве дополнительного аргумента (лат.).