– Пока вы занимаетесь этим мужланом, я из денег Альбицци заплачу хозяйке. Нам нужно поторапливаться.
– Я буду во дворе, – добавил Райнхардт, – не думаю, что это займет много времени.
Тем октябрьским днем в небе ярко светило солнце. Земля во дворе была влажной, и Райнхардт чувствовал себя как никогда в ударе. Вынул из ножен шпагу, достал кинжал и приготовился к поединку.
Противник сделал то же самое. Потом атаковал.
Обозначил пару ложных ударов, после чего сделал выпад. Шварц ловко парировал. Теперь настал его черед – он обошел противника справа и нанес рубящий удар сверху вниз. Соперник не растерялся. Шпаги вновь скрестились; удары были такой силы, что от столкновения клинков летели искры. Шварц не останавливался. Тесня противника, нанес еще два рубящих удара. Торопиться, конечно, не следовало, однако тратить на это ничтожество слишком много времени Райнхардт тоже не имел намерения. Противнику удалось отразить натиск, однако положение его выглядело отчаянным. Шварц, сделав вид, будто собирается нанести удар сверху, вскинул шпагу, а затем тотчас же рубанул по горизонтали, застав противника врасплох. Клинок полоснул его по лицу. Брызнувшая из раны кровь расчертила в воздухе алую дугу. Флорентиец вскинул руку к щеке, а отняв ее, увидел, что ладонь испачкалась красным.
Наблюдавшая за поединком Лаура пожирала глазами своего защитника. Во взгляде ее пылала страсть.
Шварц дождался, когда противник перейдет в наступление. Парировал выпад, отведя широким взмахом шпаги его клинок в сторону, а потом точным и быстрым движением нанес мощный удар, пронзивший флорентийцу грудь.
Обидчик Лауры выронил шпагу – она упала на темную, сырую землю – и рухнул на колени. Шварц шагнул к нему и, запрокинув ему голову, перерезал кинжалом горло. Из раны фонтаном хлынула кровь, тело повалилось на землю, и под ним тут же начала растекаться алая, растущая в размере лужа. Шварц, выдернув свой клинок из груди убитого, оглядел его дружков.
– Такая судьба ожидает всякого, кто проявит неуважение к этой женщине.
Флорентийцы с выпученными от ужаса глаза смотрели на швейцарского наемника. Боялись даже вздохнуть. Потом подхватили тело товарища и молча убрались. И уж точно никого не заботило, куда и в каком направлении.
Лаура улыбнулась. В определенном смысле она обожала Шварца. Ее чувство было сродни безумию, потому как представляло собой странную смесь страдания, любви и унижения. Оба они, и она, и Райнхардт, служили, точно верные псы, одному и тому же хозяину. Им случалось причинять страдания друг другу и доставлять наслаждение, а иногда и то и другое одновременно. Впрочем, для нее одно без другого и не существовало, не могло существовать после того, что ей пришлось пережить.
Она знала, что Райнхардт отличался внезапными переменами настроения: он бывал нежным и кровожадным, утонченным и грубым – в нем в причудливой дисгармонии уживались совершенно противоположные чувства, и это очень напоминало ее саму. При этом он был способен на невероятные поступки – как благородные, так и низкие. И в этих походивших на качели перепадах – необъяснимых и противоречивых – Лауре виделась истинная суть швейцарца. За три последних года им нередко приходилось встречаться, однако до постели доходило, пожалуй, пару-тройку раз.
Лаура все их помнила. Занимаясь любовью с Райнхардтом, она чувствовала себя в опасности и под надежной защитой, ясно ощущала мгновение, когда растворялась в нем и когда позже испытывала внушаемый им ужас. Однако это ее ничуть не беспокоило, напротив – она испытывала безумное наслаждение.
Так и в эту минуту: глядя на Шварца, по лицу которого лился пот, на капавшую с клинка его шпаги кровь обидчика, осмелившегося неуважительно отозваться о ней, Лаура ощутила, как ее переполняет такое страстное необузданное желание, что она готова, не медля ни секунды, отдаться ему прямо там, во дворе, на пропитанной кровью и смертью земле.
Душа Лауры ликовала: впервые в жизни мужчина сражался из-за нее. И бился до последней капли крови!.. Она поняла, что с этой минуты пойдет ради швейцарца на что угодно.
Даже убьет Альбицци, если понадобится.
31. Фарганаччо
Ужин в приятной компании подходил к концу.
Великодушие Федерико Малавольти, который не только сделался его ангелом-хранителем, но и в самом деле привел к нему в Альбергетто в Торре-ди-Арнольфо Фарганаччо, несказанно удивило старшего Медичи. Надзиратель сделал все так, как и просила Контессина. А значит, возможно, еще не все потеряно.
Козимо, решив, что настал подходящий момент, подал знак Федерико.
Поняв его намерения, Малавольти под предлогом, что нужно сходить еще за одной бутылкой вина, удалился.
Оставшись в камере наедине с гостем, Козимо наконец изложил своему визави то, что занимало его мысли.
Фарганаччо был высок, широк в плечах, с добродушным открытым лицом и светлыми живыми глазами. Его цветущий вид, бесчисленные шутки и забавные истории, которыми он сыпал весь вечер, располагали к нему собеседника.
Все это в немалой степени поспособствовало тому, что Козимо решился поговорить с ним. И сделал это с полной искренностью, без всякого притворства и наигранности, потому как терять ему было нечего.
– Мессер Фарганаччо, – обратился он к гостю, – коль вы так любезно согласились прийти, внеся в сие мрачное и невеселое место столь радостную и утешительную, свежую струю, что я даже забыл причину, по коей нахожусь здесь, – я позволю себе задать вам вопрос.
Сказав это, замолчал, размышляя, насколько откровенным следует ему быть в своей просьбе.
Фарганаччо, совершенно заинтригованный таким вступлением, посмотрел на него ободряюще, словно призывая продолжить. И Козимо не стал долее медлить.
– Вы прекрасно осведомлены, почему я оказался здесь, – продолжил он. – Ринальдо дельи Альбицци и его сторонники сочли меня виновным в попытке установления тирании и потому вынудили Бернардо Гваданьи заточить в тюрьму и хотят приговорить к смертной казни. Они полагают, что таким образом смогут сделать Флоренцию лучше, нежели она есть. Здесь считаю своим долгом подчеркнуть, что не возлагаю ответственности за происходящее на Бернардо, потому как очевидно, что, оказавшись в роли, которая на него возложена, то есть гонфалоньера справедливости, и учитывая выдвинутые против меня обвинения, ему не оставалось ничего другого, как распорядиться о моем заключении под стражу. К тому же хочу заметить, что даже если я и допустил ошибки, то в помыслах моих того, чтоб причинить вред моему городу или противной партии, не было, потому как стремился я – вероятно, не всегда мне это удавалось – трудиться на благо и для процветания Флоренции. Не является тайной, что семья Медичи живет во всем довольстве и располагает большими средствами, однако верно и то, что все, что дается нам с избытком, мы всегда старались употребить на то, чтоб город стал еще краше.
Фарганаччо кивнул. Выражение его лица переменилось, стало серьезным.
– Однако, – продолжил Козимо, – верно также и то, что если меня считают врагом Республики, значит в чем-то я допустил просчет, и по сей причине не исключаю, что в стремлении сделать город еще прекраснее и великолепнее я проявил рвение, кое могло в действительности показаться чрезмерным, и именно это привело к обвинению в тщеславии. Посему у меня нет никаких оснований противиться, и я с готовностью приму вердикт, каковой Флоренция в лице гонфалоньера справедливости пожелает вынести в качестве наказания за совершенные мною деяния. Я прошу лишь о милосердии, которое позволило бы сохранить мне жизнь.