Я прошел до лестницы и остановился у окна.
Ни удивления, лишнего вопроса или попытки уточнить, кто именно интересует меня в конторе на Кей-стрит. Человек, связанный с Реестром, услышав про прослушку у Холта, сделал бы что-нибудь.
Переспросил бы, уточнил, задержал бы взгляд на полсекунды дольше нужного. Ленц вместо этого сказал, что нужно поторопиться и объяснил, почему я не успею с бумагами.
Оставалось одно, проверить, выдаст ли он меня?
Если через неделю Гейл сообщит, что в конторе засуетились и заговорили о прослушке, значит, Ленц не тот, за кого себя выдает, я потерял человека, но сохранил дело.
Если в конторе будет тихо, значит, двадцать шесть листов можно отдать в надежное руки, не связанные с Реестром.
Я спустился на свой этаж.
За стеклянной перегородкой Томпсон говорил по телефону, держа у уха трубку и разглядывая на свет незажженную сигару.
Связь с Гейлом мы условились держать через тайник.
Ни телефона, ни встреч без крайней нужды. У ограды старого кладбища на Джорджия-авеню, в квартале от его дома, стояла тумба с рекламными афишами, оклеенная в четыре слоя.
За отставшим краем фанеры с южной стороны помещался конверт. Проверять полагалось через день, по дороге на службу и обратно, походя, не останавливаясь.
Записку я оставил на следующий день утром.
Писал ее накануне, дома, за кухонным столом, печатными буквами, без обращения и без подписи. Восемь строк.
«Ближайшие две недели. Смотрите и запоминайте, ничего не предпринимайте. Интересует поведение X, нервозность, внеочередные телефонные разговоры, особенно вечерние и междугородные. Любые распоряжения о бумагах, перенос, изъятие, уничтожение, вывоз в другое место. Разговоры о сроках, особенно если прозвучит конец недели. Не спрашивайте ни у кого ничего. Не проявляйте интереса. Просто находитесь на месте и слушайте. Если что-то будет, сообщите обычным порядком, не раньше вечера того же дня.»
Записку я не запечатал в фирменный конверт, а сложил вчетверо и завернул в кусок газеты, так, как заворачивают мелочь, чтобы не звенела.
В четверть восьмого утра я проехал по Джорджия-авеню, встал у аптеки за полквартала, вышел, купил сигареты, которых не курю и пошел обратно к машине мимо тумбы. У фанеры задержался ровно на то время, какое нужно человеку, поправляющему перчатку.
Вечером конверта в тайнике не было. Значит, забрал.
На следующий день, по дороге за продуктами, я проверил снова. Пусто. Ответа не было.
Ответ пришел во вторник.
Клочок бумаги, вырванный из блокнота, свернутый вчетверо, тем же способом завернутый в газету. Почерк дерганый, буквы прыгают.
«Все как обычно. Тихо. X в понедельник ездил в Балтимор по старому делу, вернулся спокойный. Телефон обычный. Про бумаги не говорил никто. Р.»
Я прочел это в машине и сжег в пепельнице, там же, глядя, как бумага скручивается.
В конце недели поступил второй клочок.
«По-прежнему ничего. Никаких распоряжений о бумагах. Наоборот, привезли новые папки из хранилища, разбираем текущие дела. X в четверг ужинал с клиентом, при мне обсуждал сделку по земле в Виргинии. Больше сказать нечего.»
И ниже, приписанное с сильным нажимом:
«Долго еще так?»
Я не ответил. Отвечать нечего.
Всякое лишнее движение в тайнике риск, а сказать Гейлу «ждите» значило только напомнить ему, что он ждет.
Тишина на Кей-стрит означала одно из двух.
Либо Ленц чист, и сведения про прослушку, остались там же, где были произнесены, на столе с тремя выровненными стопками бумаг. Тогда двадцать шесть листов можно нести ему и раскладывать по датам и суммам. Вскоре у меня будет заключение человека, который умеет читать проводку.