Либо сведения ушли, но не тем путем, каким я ожидал ее увидеть.
Вторая мысль была из тех, что приходят ночью и портят сон.
Если Ленц связан с Реестром, он не побежит немедленно к Холту предупреждать о микрофоне в кабинете. Умный человек так не делает.
Умный человек передаст выше, тому, кто седой и в перчатках и там решат, что предупреждать Холта незачем, потому что незачем показывать федеральному агенту, что его тест сработал. Там просто примут к сведению, что Митчелл интересуется конторой на Кей-стрит и станут смотреть, что он будет делать дальше.
И тогда тишина, которую я принимаю за чистоту, окажется не тишиной, а ожиданием.
Я перебрал разговор в комнате Ленца по репликам, как перебирал шов кладки в западном ходе, светя под разными углами.
Он не переспросил про фирму. Не уточнил, кто именно меня интересует. Не задержал взгляда. Постучал ручкой по столу в прежнем ритме.
Он вообще среагировал не на название конторы, а на процедуру, адвокатская тайна, порядок подачи, сначала документы, потом микрофон.
Это была реакция специалиста, а не соучастника.
Но человек, который двадцать лет распутывает финансовые махинации, тем и отличается, что умеет не показывать эмоции. Именно этому его учит работа.
На следующий вечер я сидел на кухне. Николь заступала в ночь и собиралась наверху. Слышно было, как она ходит по комнате, как щелкает замок сумки.
Она спустилась в форменной блузке, застегивая манжету на ходу.
— Ты второй вечер сидишь и смотришь в стол.
— Думаю.
— Это я вижу. — Она налила себе кофе, чтобы взять с собой. — Про что?
— Про то, что я поставил проверку и не могу прочесть результат, — сказал я. — Тишина может значить, что человек чист. И может значить, что он передал по инстанции дальше, а те решили не шуметь.
Николь завинтила крышку термоса.
— У нас это называется «отрицательный результат наблюдения», — сказала она. — И у нас его никогда не считают доказательством. Если объект ничего не сделал, это не значит, что он ничего не собирается делать. Это значит только, что за то время, пока за ним наблюдали, он ничего не сделал.
— Утешила.
— Я не утешаю. — Она надела жакет. — Ты сам это знаешь, просто хочешь услышать со стороны. — Она застегнулась и посмотрела на меня. — Итан. Единственное, чего в такой ситуации делать нельзя, это решить наугад и отдать бумаги. Если ты ошибся с человеком, ты отдашь не бумаги. Ты отдашь того, кто их принес.
Она вышла. Дверь стукнула, мотор во дворе завелся и вскоре удалился.
Я остался за столом.
Утром я проехал по Джорджия-авеню и заглянул за отставший край фанеры на тумбе.
Пусто.
Я поехал на Пенсильвания-авеню, в отдел, где меня ждали восемнадцать фотоувеличений облигаций, письма судье и машины с целыми номерами на блоках.
До назначенной даты проверки оставалось четыре дня.
Глава 24
Финансы
Наконец настал долгожданный вторник, я его ждал с легким нетерпением.
Я не делал в этот день ничего особенного. Утром разбирал с Дэйвом бумагу из Ричмонда.
Мастерскую нашли в феврале, в подвале переплетной мастерской под Петерсбергом. Гравер оказался семидесятилетним стариком, всю жизнь резавшим клише для типографий, а сбытом занимался его зять.