А она падала и поднималась. Падала и поднималась.
Бух. Бух. Бух.
Ровно, тяжело, неумолимо.
Степан бросил под пест булыжник и его одним движением разнесло в пыль.
— Видал? — только и смог произнести Грива, пораженный увиденным. — В труху!
— Александр Андреевич, — Михаил подошёл ближе, голос его дрожал от возбуждения. — Давление стабильное. Котёл держит. Мы сделали это. Мы реально это сделали!
— Тише, — я открыл глаза. — Не сглазь.
Начали лопатами и ведрами подкидывать руду под пест, молотить ее в пыль. Это зрелище особенно понравилось мужикам и они принялись оживленно обсуждать что еще можно с помощью этого песта разрушить.
— А скалу?
— И скалу разобьет!
— А вот голец не возьмет.
— Голец точно не возьмет, если крупный.
— Чего городите? Голец точно возьмет, вон как крошит.
— А у меня в деревне ведьма жила, так она себе еще при жизни могильный камень смастерила. И сказала, что его никто не разобьет. Как думаете, возьмет его пест этот?
— Если ведьмой заколдован, то ничто не возьмет. Кроме лба твоего! Уж им любой камень разбить можно!
Захохотали.
Но на одиннадцатом ударе что-то изменилось.
Я не сразу понял, что — просто заметил, как Грива, стоявший у края площадки, вдруг перестал улыбаться. Вытянул шею, всмотрелся.
— Чего это? — спросил он у Федота.
— Чего?
— Пауза дольше стала. Вроде.
Я перевёл взгляд на машину. Поршень ушёл вверх — медленно, тяжелее, чем прежде. Замер в верхней точке. Золотник щёлкнул. Пест рухнул вниз.
Бух.
Нормально. Всё нормально. Кажется…
Но следующего подъёма пришлось ждать дольше. Секунда. Две. Три.
— Михаил! — окликнул я. — Что там?
Инженер уже шёл к цилиндру, на ходу снимая очки и протирая их о рубаху. Надел, наклонился, приставил ухо к корпусу.
— Не слышу клапана, — сказал он негромко. — И пар идёт не так.
Я подошёл ближе.
Из-под поршня вырывался белый, густой пар — не ровной, упругой струёй, как должно было быть, а пульсирующими, рваными клубами.