Грива почесал затылок.
— И то верно.
Михаил шикнул, прося тишины, поднял руку.
— Давление есть! Пошло.
Голос его прозвучал звонко, почти по-мальчишески. Он стоял у котла, одной рукой держась за манометр, другой — за рычаг клапана. На лице — сосредоточенность и торжество одновременно.
— Добралось до нормы. Можем запускать.
— Давай! — крикнул я.
Он повернул рычаг.
Что-то щёлкнуло внутри цилиндра. Из-под клапана вырвалась тонкая струйка пара — белая, почти прозрачная на солнце. Мужики замерли. Кто-то попятился. Грива, наоборот, шагнул вперёд, вытянул шею.
— Ну же… — прошептал я.
Поршень дёрнулся. Медленно, с трудом, будто просыпаясь после долгого сна, он пошёл вверх. Шток потянул за собой верёвку. Пест — та самая чугунная гиря, которую мы вчетвером едва поднимали, — оторвался от земли.
— Идёт! — крикнул Михаил. — Идёт, чёрт возьми!
В верхней точке поршень замер на секунду. Я затаил дыхание.
Золотник щёлкнул — и пар со свистом вырвался в атмосферу.
Пест рухнул вниз.
Бух.
Звук был глухим, ровным, тяжёлым. Я почувствовал его ступнями. Мужики ахнули.
— Сработало, — выдохнул кто-то.
— Слава тебе Господи! — Степан перекрестился.
Федот вытер лоб рукавом. Базиль присвистнул. А Грива — Грива подскочил к Федоту и с размаху хлопнул его по плечу, да так, что тот качнулся.
— Видал? Видал? — закричал он. — Работает, дьявол! Как часы!
— Отвали, — огрызнулся Федот, но без злости, и сам заулыбался.
Поршень снова пошёл вверх. Снова щёлкнул золотник. Снова — бух!
Такт. Второй такт. Третий.
Я стоял, смотрел на неё и чувствовал странное, почти забытое ощущение гордости.
«Сработало, — подумал я. — Чёрт возьми, сработало! Надо же!»
Я посмотрел на Михаила. Он стоял у котла, снял очки, вытер их о рубаху — и улыбался. Улыбался так, будто он только что сдал самый сложный экзамен в жизни.
— Молодец, — сказал я. — Ты гений.
— Мы гении, Александр Андреевич, — ответил он. — Мы вместе.
Мужики зааплодировали. Кто-то крикнул «ура!». Грива прыгал, как мальчишка, и что-то орал, перекрывая гул машины.