— Уголь?
— Есть.
Михаил поднял голову. Солнце уже садилось за сопки, и длинные тени ложились на землю, делая машину похожей на странного, присевшего на корточки зверя.
— Пробуем? — спросил я.
— Нет, — ответил инженер. — Завтра.
— Почему завтра?
Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах то, что раньше видел редко: страх.
— Потому что если что-то пойдёт не так, нам нужно будет чинить при свете, — сказал он. — А ночью, с фонарями… мы не успеем. Или поранимся.
Я хотел возразить, но не стал. Он был прав.
— Хорошо, — сказал я. — Завтра.
Я обернулся к мужикам. Они стояли вокруг, молчаливые, вымазанные в мазуте и глине. Кто-то курил, кто-то просто смотрел.
— Слышали? — спросил я. — Завтра в обед.
— Слышали, — ответил за всех Степан. — Завтра так завтра.
— А сейчас — ужин и спать. Утром ничего без моего ведома не трогать.
— А кто сторожить будет? — спросил Федот.
— Я, — ответил я. — И Михаил Игнатьевич. Мы и посторожим.
Мужики разошлись не сразу. Ещё долго стояли, переговаривались, смотрели на машину, на котёл, на пест, который висел в воздухе, как гильотина.
Михаил сидел на бревне у котла, подперев голову руками. Я сел рядом. Мы молчали долго, глядя, как темнеет небо и зажигаются первые звёзды.
— Боишься? — спросил я наконец.
— До чёртиков, — ответил он.
— Я тоже.
Мы помолчали ещё.
— Знаешь, Александр Андреевич, — сказал он, не поднимая головы, — если это сработает… если мы действительно заставим пар поднимать этот чугунный кусок рельса… это будет чудо.
— Не чудо, — поправил я. — Физика.
— Какая разница? — он поднял голову, и в свете догорающей зари я увидел его лицо — усталое, бледное, но спокойное. — Чудо или физика — главное, что это будет наше. Мы сделали это. Своими руками.
— Ещё не сделали, — напомнил я.
— Завтра сделаем.
Мы посидели ещё немного, потом Михаил встал, отряхнул штаны.
— Пойду, высплюсь. Завтра нужна ясная голова.
— Это верно. Иди.