— Куда тащить-то?
— К пристани.
— Далече, — он поцокал языком. — Телега-то у вас?
— Наймём.
Извозчик, которого мы поймали на соседней улице, долго крутил головой, глядя на пушку.
— Этакую махину? Да она телегу переломит!
— Не проломит!
Спорили долго, но сошлись на трёх рублях — до пристани, погрузка и выгрузка.
Втроём — я, Михаил и извозчик — кое-как вкатили пушку на дощатый настил. Она едва влезла: казённая часть нависала над задком, дуло торчало вперёд, на добрый аршин. Извозчик привязал ствол верёвками, перекрестился.
— Поехали, что ли.
Поехали.
Сначала всё шло хорошо. Лошадь тянула натужно, но шла. Колеса скрипели. На ухабах пушка подпрыгивала, и Михаил каждый раз хватался за неё, будто мог удержать.
А потом — на полпути, у спуска к Амуру — ось хрустнула.
Звук был отвратительный: сухой, как выстрел. Телега клюнула носом, и пушка, сорвав верёвки, покатилась вниз.
— Держи! — заорал я.
Но держать было некому. Ствол съехал в кювет, зарылся в грязь по самую середину.
Извозчик сполз с облучка, обошёл телегу, покачал головой.
— Ось, — трагически сказал он. — Пополам.
Я подошёл ближе. Ось треснула — наискось, от колеса до середины. Дерево размочалилось, внутри, в щепе, блестела влажная, тёмная труха.
— Гнилая была у тебя ось, отец, — заметил Михаил.
— Гнилая, не гнилая, — буркнул извозчик. — А заплатить сверху придется — за ремонт!
— Да ты старый совсем ошалел!.. — начал Базиль, но я остановил его.
— Сколько? — спросил я, уже понимая, что спорить бесполезно.
— Пять рублей! — извозчик, крякнул, почесал затылок. — И за простой. Мне ж теперь её чинить. Да и лошадь вон устала.
Я протянул ему рубль.
— Заплачу рубль и ни копейкой больше. Но ты не уйдёшь, пока не поможешь нам пушку вытащить и к пристани доставить. Как-никак, это твоя телега сломалась.
— Моя, — нехотя согласился мужик, пряча рубль в кармане. — Ладно, барин, по рукам.
Мы втроём кое-как выкатили ствол из кювета. Пушка была чудовищно тяжелой — казалось, в ней не меньше сорока пудов. Телегу починили на скорую руку: подставили под ось обрубок бревна, примотали верёвками. Теперь она скрипела, кренилась, но с горем пополам ехала.
До пристани добрались уже к вечеру.
Наша баржа — та самая, «Удалой», — стояла у дебаркадера, готовая к отплытию.