Кажется, в этот момент Дорен Эстель у стены наконец понял, что дело окончательно дрянь.
— Генерал, — резко сказал он, — вы не обязаны признавать устно то, что можно оставить в пределах внутренних разбирательств.
Кайран повернул голову к нему так медленно, что мне самой стало не по себе.
— Ты все еще думаешь, что имеешь право советовать мне, что говорить о моей жене?
Жене.
Не бывшей. Не военной. Не формальной.
Жене.
Слово ударило меня так сильно, что я на секунду перестала дышать.
Кайран, кажется, сам понял, что сказал это вслух, а не только для себя. Но не отступил. Не поправился. Не проглотил обратно.
И именно это добило меня сильнее всего.
Потому что утром он при всем дворе вычеркнул меня из брака. А ночью, перед свидетелями, назвал женой так, будто в мире не осталось другой формулировки.
Я отвернулась. Слишком быстро. Слишком поздно.
Северин очень кстати заговорил в ту же секунду:
— Тогда тем более нельзя вести ее наверх без подготовки. Толпа после такого слова сожрет вас обоих еще до рассвета.
— У нас нет времени на подготовку, — ответил хранитель. — Только на выбор: молчать и дать совету собрать свою ложь или выйти самим.
Я подняла голову.
Усталость ушла не совсем. Но на ее месте снова поднималась ясность.
Та самая, что уже несколько раз спасала меня этой ночью.
— Мы выйдем, — сказала я.
Кайран сразу посмотрел на меня.
— Нэйра.
— Нет. Послушай теперь ты. Если после всего, что случилось, я снова спрячусь за твоей спиной, они в ту же минуту сделают из меня бледную тень, которую кто-то признал в полубезумии драконьего срыва. Нет. Я выйду сама. И я сама скажу, что видела.
— Ты едва стоишь.
— Но стою.
— Они будут смотреть не как на жертву.
— Отлично. Мне уже надоело быть жертвой.
Таль медленно кивнул.
— Тогда решено. Через десять минут верхний неф. Я сам выведу вас и закреплю первичное свидетельство при совете и храме.
— А она? — спросила я, глядя на Дорена.
Хранитель посмотрел туда же.