Но сегодня всё было иначе.
Я смотрела на Воронина, того самого, кто пытался отнять у меня дом. И видела не врага, а человека. Бледного, с синими губами и закатившимися глазами. Человека, который мог умереть прямо у меня на глазах. И я, врач, не могла позволить этому случиться. Потому что даже врагу нельзя желать смерти. Потому что за гранью болезни и боли нет ни врагов, ни друзей. Есть только жизнь и смерть. И я выбрала жизнь.
Где-то в глубине сознания шевельнулась Ивановна. Не словами, скорее ощущением: поддержка, одобрение, тихая благодарность. Ком в горле чуть ослаб.
— Барышня, вы чего сидите в темноте?
Агаша вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Увидела меня, нахмурилась, подошла ближе.
— Опять бледная, как полотно.
— Я сейчас, Агаша. Просто устала.
— Устала она, — проворчала Агаша, но голос её был мягким. — Идите-ка в комнату, я вам принесу. И не вздумайте помогать. Я сама.
Я послушно поднялась и прошла в гостиную. Села в кресло у окна, откуда видно море и дом Ветрова. Занавеска колыхалась от сквозняка, и в косых лучах предвечернего солнца плыли пылинки. Всё было как всегда, но внутри пустота, которую нужно было чем-то заполнить.
Агаша принесла чайник с мятой, поставила на столик, налила в чашку. Пар поднимался, смешиваясь с запахом сушёной мяты, и я вдруг поняла, как же мне нужен этот простой, домашний ритуал. Взяла чашку в руки, обхватила ладонями. Керамика была горячей, и это тепло расходилось по пальцам, постепенно пробираясь к самому сердцу.
— Спасибо, Агаша.
— Не за что, — она вздохнула, поправила платок. — Вы только не переживайте сильно. Я знаю, что там на рынке было. Мне уже рассказали. Хорошо, что рядом оказались. А то ведь как бывает: люди бегают, кричат, а помочь некому. А вы смогли.
Я не ответила. Просто пила чай маленькими глотками, чувствуя, как уходит дрожь.
День плавно перетекал в вечер. Гости выходили на веранду: кто подышать, кто почитать, кто просто полюбоваться морем.
Анна Сергеевна спустилась с вышивкой, присела на ступеньках. Её руки больше не дрожали, и узор на пяльцах — васильки и золотые колосья — уже проступал чётко, аккуратно.
— Хорошо сегодня, — сказала она негромко, глядя на море. — Но вы какая-то… Что-то случилось, Вера Ивановна? Вы сегодня ушли на рынок, а вернулись совсем другой.
— Случилось, — я отставила пустую чашку. — Но всё уже позади.
— Я видела, — Анна Сергеевна улыбнулась. — Я за нитками ходила. И видела, как вы помогли тому купцу. Это ведь он тот самый, который хотел у вас дом купить?
— Да.
— И вы всё равно ему помогли.
Я повернулась к ней, встретила взгляд. В глазах Анны не было осуждения, только уважение и тихое изумление.
— Я не могла иначе, — сказала я просто. — Никогда не могла.
Она помолчала, потом вернулась к вышивке. Я снова смотрела на море. Закат разгорался, небо становилось оранжевым, потом розовым, потом тёмно-фиолетовым. И где-то в этом переливе красок я ждала одного: когда у дома Ветрова остановится экипаж.
Он появился неожиданно. Сначала послышался цокот копыт, скрип колёс, потом голос кучера. Я вскочила, словно пружина, и уже готова была бежать к калитке, но потом остановилась. Вспомнила о приличиях, о том, что нельзя бежать к мужчине, даже если он — будущий муж. Заставила себя замедлить шаг, пройти к калитке неторопливо, с достоинством.
Ветров вышел из экипажа. Он был усталым. Это читалось в его плечах, в том, как он на секунду задержался, опираясь на дверцу. Но, увидев меня, выпрямился и улыбнулся.
— Вера Ивановна, — он приподнял шляпу, подошёл к калитке. — Вы ждали меня?
— Ждала, — я не стала скрывать. — Как он?
— Жив. Будет жить, если будет соблюдать покой. Я дал ему лекарства, оставил указания. Спасибо вам, Вера Ивановна. Если бы не вы…
— Я сделала то, что должна была.
Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом покачал головой.