— Знаю, — он перебил меня, но мягко, без грубости. — Но я хочу это сделать. Пожалуйста, возьмите. Мне станет легче.
Я протянула руку и взяла свёрток. Он был лёгким, тёплым. Я прижала его к груди и посмотрела на Воронина. В его глазах я не увидела ни хитрости, ни расчёта. Только усталую, искреннюю благодарность.
— Я принимаю ваш подарок, — сказала я. — И принимаю ваши извинения.
Он чуть заметно выдохнул. Потом улыбнулся впервые за всё время, что я его знала. Улыбка была робкой, почти мальчишеской.
— Спасибо, Вера Ивановна, — сказал он. — Я больше не побеспокою вас.
Он слегка поклонился, повернулся и направился к экипажу. Я стояла у калитки, глядя, как он садится, как кучер хлещет лошадей, как экипаж отъезжает, поднимая пыль. И через минуту он скрылся за поворотом.
Я осталась одна.
Медленно развернула свёрток. Платье было лёгким, ситцевым, в мелкий голубой цветочек, точно такое же, как то, которое я купила тогда, у портнихи. Провела ладонью по ткани, чувствуя её прохладу, и улыбнулась.
Воронин ушёл. Дом остался при мне. И я чувствовала, как внутри меня разливается тихая, спокойная радость.
Повернулась и пошла обратно в дом. Но на пороге остановилась. Свёрток выскользнул из рук и упал на землю. Я не заметила. Глаза застилала пелена, и я слышала только шум в ушах. Он нарастал, как прибой перед бурей.
Точки. Я видела точки. Сначала они плавали перед глазами, как мухи в летнем воздухе. Потом они начали сливаться. Мелкие, синие, они плыли по моему полю зрения, собирались в линии, складывались в узоры. Как цветы на платье. Как многоточие, которое я поставила в конце письма.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Головокружение навалилось внезапно. Голоса в доме стихли, и я слышала только своё дыхание и шум, который не был шумом волн. Он был другим. Он был… временем.
Моё время заканчивалось.
— Вера Ивановна!
Голос Ветрова. Я почувствовала его руки на своих плечах. Тёплые, крепкие, они обхватили меня, не давая упасть. Я слышала его голос, но слова расплывались, как краски в воде. Где-то далеко, сквозь шум, доносилось: «Вера… Вера!»
Я попыталась улыбнуться, сказать ему, что всё хорошо. Но губы не слушались. Только точки. Только многоточие. Свет заливал всё вокруг, и я поняла, что это конец. И начало.
— Вера… Вера, очнись…
Голос затихал, удалялся, таял в белом свете. И я проваливалась в него, оставляя позади дом, море, Ветрова, Ивановну.
Эпилог
— Вера! Вера, очнись…
Голос пробивался сквозь плотную вату, которая заполнила уши. Сначала он был далёким, почти неразличимым, как эхо в горах. Потом становился ближе, настойчивее, и я чувствовала, как чьи-то руки трясут меня за плечи.
— Вера! Ну очнись же!
Я открыла глаза. Солнце ударило в лицо ослепительным белым светом, и я зажмурилась, отвернулась. В ушах ещё звенело: высоко, тонко, как после долгого дежурства, когда организм уже не понимает, где сон, а где явь. Голова гудела, и я не сразу поняла, что лежу на спине, а подо мной острые камни. Они впивались в лопатки, в поясницу, в бёдра, и я с трудом пошевелилась, пытаясь приподняться.
— Вера, дочка, ты меня слышишь?
Мамин голос. Я узнала его, но он казался чужим: слишком взволнованным, слишком громким. Я снова приоткрыла глаза, и на этот раз свет не был таким резким. Надо мной склонилось мамино лицо, такое бледное, встревоженное, с глазами, полными страха.
— Мам? — выдавила я.
— Слава богу, — выдохнула она, прижимая ладонь к моей щеке. — Ты так долго не приходила в себя! Я уже хотела скорую вызывать! Что случилось? Ты упала? Ты ударилась?
Я попыталась сесть, и она помогла мне, подхватив под спину. Голова закружилась, и я зажмурилась на мгновение, дожидаясь, пока мир перестанет вращаться. Я сидела на берегу у самого моря, там же, где читала письмо. Там, где всё началось.
— Я… не знаю, — прошептала я, и в этот момент ощутила, что в правой руке что-то зажато. Разжала пальцы. Листок бумаги. Старый, пожелтевший. Письмо.
Мама перевела взгляд на него, нахмурилась.