Это подействовало. Люди отступили, оставляя нам пространство. Я опустилась на колени рядом с Ворониным, чувствуя, как пыльная земля нагревает ткань платья.
— Семён Кузьмич, ты слышишь меня? — голос мой был твёрдым. Врачебная хватка дала себя знать. — Не двигайся. Я помогу тебе.
Он хрипел, но глаза чуть сфокусировались на мне. Узнал. В его взгляде мелькнуло удивление, потом страх. Он попытался что-то сказать, но я перебила:
— Не говори. Дыши. Врач уже едет.
Я быстро, но осторожно приподняла его голову и плечи, подложив под них свой свёрток с новым платьем, чтобы создать полусидячее положение. Так ему будет легче дышать. Теперь голова оказалась выше ног, и я видела, как его дыхание чуть выровнялось.
— Ему нужно дышать, — сказала я, обращаясь к толпе. — Расступитесь, дайте воздуху!
Люди послушно отодвинулись, образуя широкий круг. Я принялась расстёгивать пуговицы его сюртука, ослабила тугой галстук, чтобы ничто не сдавливало шею и грудь. Хорошо, доступ воздуха обеспечен.
— Воды! — крикнула я, и кто-то из толпы протянул кружку прямо к губам Воронина. — Нет! Не давайте ему пить! — я перехватила чужую руку, не давая напоить его. — Поперхнётся, ему нельзя. Просто дайте мне.
Я взяла кружку, сняла с головы платок, намочила его холодной водой и приложила Воронину на лоб. Холодный компресс освежит и немного успокоит. Он вздрогнул от неожиданности, но я видела, как его глаза стали чуть яснее.
Затем я положила пальцы ему на запястье, делая вид, что просто придерживаю руку, но на самом деле считая пульс. Частый, нитевидный. Плохой признак. Дыхание оставалось тяжёлым, но он был в сознании, и это главное.
— Семён Кузьмич, — сказала я спокойно, наклоняясь к нему, — вы меня слышите? Всё хорошо. Вы дышите ровно. Врач уже едет. Просто лежите и не двигайтесь.
Он попытался что-то сказать, но я мягко покачала головой:
— Не разговаривайте. Просто дышите. Мы поможем вам.
Мой голос звучал ровно, уверенно, хотя внутри всё дрожало. Я знала, что паника — худший враг при таком состоянии. Адреналин только усилит нагрузку на сердце. Ему нужно было спокойствие, и я старалась передать ему это спокойствие.
Прошло, наверное, минут десять, хотя мне показалось, что вечность. Воронин дышал всё так же тяжело, но уже не хрипел. Пульс оставался слабым, но ритмичным. Я держала руку на его лбу, чувствуя, как холодный пот понемногу высыхает.
Наконец толпа расступилась, и я увидела Ветрова. Он бежал, сжимая в руке саквояж, и лицо его было сосредоточенным.
— Вера! — он опустился рядом со мной, глядя на Воронина. — Что случилось?
— Сердце, — сказала я, — кажется, сердечный приступ. Я сделала всё, что могла: не дала поднять, расстегнула ворот, положила холодный компресс. Он в сознании, пульс слабый, дыхание тяжёлое.
Ветров быстро проверил пульс Воронина, заглянул ему в глаза, послушал дыхание, приложив ухо к груди. Потом кивнул и посмотрел на меня с таким уважением, что у меня сердце пропустило удар.
— Всё правильно. Если бы его подняли, он бы не выжил.
Он открыл саквояж, достал пузырёк с каплями и накапал Воронину под язык. Тот вздохнул, и дыхание стало чуть глубже.
— Сейчас мы отвезём его домой, — сказал Ветров, — и я дам ему лекарства. Но вам, Семён Кузьмич, нужно будет изменить образ жизни. Покой, диета, травяные сборы. Иначе в следующий раз может быть поздно.
Воронин смотрел на нас, переводил взгляд с меня на Ветрова. Он хотел что-то сказать, но Ветров перебил:
— Не сейчас. Всё потом. Сначала вы должны поправиться.
Подъехала тележка, кто-то пригнал извозчика. Ветров распорядился, чтобы Воронина перенесли осторожно, не поднимая, а аккуратно перекатив на доску. Я помогла уложить его, подложив под голову свой свёрток с платьем.
Ветров сел рядом с ним, я осталась, глядя, как тележка отъезжает. Толпа начала расходиться, но я всё ещё стояла на пыльной мостовой, чувствуя, как дрожат руки. Ветер подул с моря, и я вдруг поняла: я только что спасла жизнь человеку, который хотел отнять у меня дом. И улыбнулась.
Глава 30
Письмо
В доме пахло хлебом и мятой. Агаша хлопотала на кухне, и оттуда доносился привычный, уютный звон посуды: звук, который в обычные дни успокаивал, но сегодня казался чужим, словно доносился из-за толстого стекла.
Я вошла в прихожую, прикрыла за собой дверь и остановилась. Сердце билось ровно, но где-то в груди остался тот липкий холод, который никак не хотел отпускать. Надо переодеться, умыться, выпить чаю. Но ноги не слушались. Присела на лавку у входа, положила руки на колени и уставилась в одну точку.
На рынке я действовала на автомате. Сейчас, когда адреналин схлынул, осталась только тягучая пустота. Сколько раз за мою врачебную карьеру случались такие моменты? Сотни. Тысячи. Пациенты с инфарктами, инсультами, с остановкой сердца. Я знала протоколы наизусть, помнила каждое движение, каждое слово, которое нужно сказать, чтобы успокоить, чтобы не дать панике взять верх.