— Откуда вы знали, что делать? Я же видел, вы действовали не как испуганная женщина. Вы знали, что нельзя поднимать, что нужно расстегнуть ворот, что пить нельзя. Это же целая наука.
Я позволила себе улыбнуться, чуть лукаво, с лёгкой тенью уважения к собеседнику.
— В имении был случай. Барин упал на охоте, и его понесли в дом. Он умер по дороге, а доктор сказал, что нельзя было трогать. Я запомнила. И ещё… я же смотрела на вас. Когда вы лечили меня, когда ухаживали за больными. Я думала: «А как бы на моём месте поступил Алексей Павлович?» И делала так же.
Он растерялся. На мгновение, но я заметила это по лёгкой заминке, по тому, как дрогнули пальцы, сжимающие шляпу.
— Вы удивительная, Вера Ивановна.
— Просто наблюдательная, — я мягко перевела разговор. — Но я хотела бы научиться большему. Если вы не против… может быть, вы покажете мне, как делать перевязки, как ставить банки? Вдруг пригодится, если кто-то из гостей заболеет. А вы будете далеко.
Он смотрел на меня с удивлением, смешанным с теплотой.
— Конечно. Я научу вас всему, что знаю. И даже больше.
Он открыл саквояж, порылся внутри и достал нечто, чего я не ожидала увидеть. Старый стетоскоп, каким пользовались врачи в его время. Настоящий инструмент, с историей.
— Возьмите, — он протянул его мне. — Это вам.
Я смотрела на инструмент, не веря своим глазам.
— Алексей Павлович, но это ваша вещь…
— Теперь ваша. Вы спасли человеку жизнь. Это стоит больше, чем любой инструмент. Я хочу, чтобы вы учились. И когда мы поженимся, у вас будет свой набор.
Я взяла стетоскоп. Прижала его к груди, чувствуя, как внутри разливается тепло, смешанное с неожиданной грустью. Этот инструмент станет частью моей жизни и частью той тайны, которую я оставлю после себя.
— Я буду беречь его, — сказала я тихо.
Мы постояли ещё немного в сумерках. Ветров устало улыбнулся.
— Я приду к ужину. Нужно только привести себя в порядок.
— Мы будем ждать, — ответила я.
Он вошел в дом. Я осталась одна. Стояла у калитки, прижимая стетоскоп к груди, глядя на тёмное море и слушая, как оно дышит рядом.
В доме зажглись лампы, с кухни потянуло запахом пирогов. Жизнь шла своим чередом.
Я поднялась в свою комнату. Зажгла лампу, села за письменный стол. Достала чистый лист бумаги, обмакнула перо в чернила. Подумала.
Письмо. То самое, которое я найду в будущем. Которое изменит всё.
Написала коротко, как и в тот раз, когда прочитала его впервые:
'Если ты читаешь это письмо, то я всё сделала правильно. И от тебя жду того же. Не продавайте этот дом! Это наша душа, связавшая нас через годы.
А ещё… здесь зарыт клад. Надеюсь на тебя.'
Я взяла перо, обмакнула его в чернила и снова посмотрела на текст. Строчки уже высохли, блестели на бумаге тёмным, ровным узором.
«Вера Бережная. 1905…»
Многоточие.
Когда я впервые увидела это письмо в двадцать первом веке, тогда, на чердаке, в пыльном сундуке, я гадала, что оно значит. Почему она не поставила точку? Что хотела сказать? Может быть, чернила закончились. Или она не успела дописать. Или специально оборвала, чтобы я сама додумала.
Теперь я знала.