— Володь, ты никому про эту дыру не говорил? Кроме меня?
— Нет. Только тебе.
— Почему?
Он завинтил флягу и посмотрел на меня так, словно я спросил очевидное.
— Потому что, если там действительно система, я хочу, чтобы мы были первыми. А если там ничего, незачем людей дёргать.
— А если там что-то третье?
— Третье? Это как?
— Не знаю. Так, просто вырвалось.
Он хмыкнул, закинул мешок на плечо и зашагал дальше. Дятел продолжал долбить где-то справа, мерно и бездумно, как часовой механизм.
— Вон там, — указал вверх по склону товарищ через несколько минут.
Я увидел бурелом. Три сосны, поваленные ветром и лежавшие крест-накрест. За ними, в складке известнякового склона, темнело отверстие. Не круглое, а вытянутое, как приоткрытый рот. Из него тянуло холодом. Температура воздуха на поверхности плюс двенадцать, а из провала дуло градусов шесть-семь. Я ощутил это ладонью и лицом.
— Тяга, — констатировал Володька.
Мы переоделись. Комбинезоны, обвязки, каски, налобники. Я включил «Зебру», и луч упёрся в наклонный ход, выложенный плитчатым известняком цвета старой слоновой кости. Стены влажные, но не мокрые. На потолке, небольшие натёки, сосульки кальцита, нетронутые, целые. Ни одного следа, ни одной сбитой капли. Володька прав. Сюда никто не заходил. Может, вообще никогда.
Товарищ провёл ладонью по сталактиту у входа, осторожно, кончиками пальцев, как трогают спящего ребёнка.
— Знаешь, сколько этой сосульке лет?