— Ты это видишь? — спросил Володька.
Голос ровный, контролируемый, только чуть выше обычного.
— Вижу. Как и на полу раньше.
— Что это?
— Не знаю. Уходим. Другим путём. Вдоль стены, по часовой. Рано или поздно выйдем к каналу.
Мы пошли вдоль стены, держась от неё в полутора метрах. Тёмные линии на её поверхности продолжали двигаться, но не в нашу сторону. Они текли вниз, к полу, и уходили в него, вливаясь в ту маслянистую плёнку, по которой мы ступали. Пульсация усилилась. Теперь я чувствовал её не грудью, а стопами, через подошвы ботинок. Ритм участился. Раз в три секунды. Как дыхание. Как медленное, глубокое дыхание чего-то, что спало, а теперь проснулось.
***
Мы шли вдоль стены сорок минут, и за это время произошли три вещи.
Первая. Мы нашли маркерную ленту. Она висела на выступе стены, но не оранжевая, а тёмная, почти чёрная, пропитанная той же субстанцией, что покрывала породу. Я потянул за неё, и лента порвалась. Не оторвалась от выступа, а порвалась посередине, мягко, влажно, как гнилая ткань.
Вторая. Мы услышали звук. Не пульсацию, к которой уже почти привыкли, а другой. Шаркающий. Неровный. Как будто что-то тяжёлое медленно тащило себя по камню, волоча за собой мягкую, податливую массу. Звук доносился откуда-то слева, из глубины зала, и перемещался.
Третья. Володька начал задыхаться.
Сначала я не обратил внимания. Дыхание учащается при нагрузке, при стрессе, при нехватке кислорода. Но мы шли по ровному полу, без набора высоты, без физического напряжения. И кислород в пещере с хорошей тягой не проблема. А Володька дышал так, словно лез по вертикальному колодцу с полной загрузкой. Хриплые, судорожные вдохи, короткие, рваные выдохи. Он остановился и упёрся руками в колени.
— Володь?
— Нормально, — просипел он. — Астма.
— У тебя нет астмы.