— Видимо, теперь уже есть.
Он откашлялся и сплюнул. В луче фонаря плевок выглядел тёмным.
— Дай посмотрю.
— Не надо. Идём. Идём, Андрюха, пока я могу идти.
Мы пошли. Я взял его за лямку обвязки и тянул за собой, как тянут напарника на связке при выходе из лавиноопасной зоны. Он шёл, тяжело переставляя ноги, и дышал с присвистом, и каждые тридцать-сорок шагов останавливался, чтобы откашляться. Самочувствие его ухудшилось резко.
Шуршащий звук приблизился. Теперь он шёл не слева, а сзади. За нами. На расстоянии, которое я не мог определить, потому что акустика зала превращала любой звук в размазанное, неопределённое месиво. Но он приближался. Это я знал точно.
— Быстрее, — поторопил я.
Мы ускорились. Володька кашлял на ходу, не останавливаясь. Я держал его за лямку левой рукой, а правой светил вперёд и вправо, отслеживая стену. Стена изгибалась. Мы шли по кривой, по большой дуге, и если зал действительно имел форму, близкую к кругу, рано или поздно мы должны вернуться к точке входа.
— Канал! — выдохнул Володька.
Впереди, в стене, чернел прямоугольный проём. Тот самый фреатический ход, через который мы вошли. Я узнал его по форме потолка, по характерному выступу на левой стене, о который я ударился плечом при входе в зал.
Мы нырнули в канал. Стены сомкнулись вокруг нас, и после бескрайней темноты зала теснота хода показалась спасением. Потолок давил сверху, бока сжимали с боков, но это привычное, родное, нормальное стеснение пещерного канала, а не та бездонная открытость, в которой можно потеряться.
Я оглянулся. За нами, в проёме входа в зал, что-то двигалось. Не в луче фонаря, нет. За его пределами, в темноте. Движение, которое я уловил не зрением, а каким-то архаическим чутьём, сидящим в рептильной части мозга. Что-то большое перемещалось по залу, и оно знало, куда мы пошли.
— Не оглядывайся, — прохрипел Володька. — Иди.
Я шёл. Мы шли. Канал давил стенами, потолком, полом, и я благодарил его за это, потому что стены означали границу, предел, край, за которым темнота не может растечься бесконечно. Каждый поворот я узнавал по памяти тела. Не разума. Вот здесь потолок понижался, и я нагнул голову, не думая. Вот здесь пол уходил вниз ступенькой, и ноги сами нашли край. Двадцать лет подземного опыта вели меня через этот ход, и я цеплялся за каждый отработанный рефлекс, потому что разум тем временем занимался другим. Разум слушал.
Позади нас что-то дышало. Не Володька, его хриплое сипение я различал справа и чуть позади. Другое. Глубже, ниже, на грани слуха. Дыхание без лёгких, без горла, без рта. Просто движение воздуха, мерное и тяжёлое, как будто сам канал сжимался и расширялся в медленных, перистальтических волнах.