Товарищ фотографировал. Вспышка камеры телефона резала темноту, и каждый раз, когда она гасла, мрак обрушивался плотнее. Я заметил, что мои руки холодные. И совсем не от температуры воздуха. От чего-то другого. От осознания, которое ещё не оформилось в мысль, но уже отравило разум.
— Здесь ещё одна ниша, — позвал Володька.
И ещё одна. И ещё. Пять ниш в ряд, через равные промежутки. Все пустые. Все с рельефами. На третьей нише Володька замер, не поднимая камеры.
— Андрюха.
— Что?
— Посвети на пол. Перед нишей.
Я опустил луч. В глинистом налёте, покрывавшем камень, виднелись следы. Не наши. Другие. Продолговатые, глубокие, с тремя параллельными бороздами, расходящимися веером от общего основания. Размер каждого следа примерно с ладонь взрослого мужчины. Расстояние между ними около сорока сантиметров.
— Животное, — произнёс Володька. — Трёхпалое. Крупное.
— Под землёй?
— Медведь мог спуститься. Передние лапы медведя… нет, у медведя пять пальцев. Три когтя, вот так, веером… Я не знаю, что это. Может, от динозавра какого-нибудь.
Следы вели вглубь зала, в направлении, противоположном тому, откуда мы пришли. Мы проследили их лучами фонарей. Цепочка уходила в темноту и пропадала.
Мне захотелось домой. Прямо сейчас, в эту секунду. Не подняться по колодцу, не выйти через ход, не добрести до машины, а оказаться дома, на кухне, с чашкой чая, с Наташкиным голосом из детской и с тёплым светом лампы над столом. Желание накатило физически, как тошнота, как головокружение. Я выпрямился и посмотрел на Володьку.
— Уходим.
Он молчал. Стоял над следами и смотрел на них сверху вниз, и я видел, как ходят желваки на его челюстях, как подрагивает борода.
— Они старые. Возможно, не один миллион лет.