— Пока, — Ника подняла голову и посмотрела на меня. Тёмные глаза, в которых плескалось что-то на удивление взрослое. Может я ошибся в ней, и она гораздо сильнее, чем кажется?
— Макс, ты ужасно выглядишь.
— Знаю.
— Ты вчера чуть не умер, и мне пришлось тебя доставать. Раннер говорит, это нормально, что мужики постоянно чуть не умирают, а женщины их вытаскивают. Это правда?
— Раннер мудрый человек, — я рассмеялся.
Гладиатор хмыкнул, но не улыбнулся. На секунду его лицо стало таким, каким я его видел только однажды — когда он нёс Нику на руках.
Повязка наконец легла правильно. Ника покрутила рукой, проверяя — держит ли. Потом размотала обратно и начала сначала, тренируясь.
Упрямая.
Некоторое время мы молчали. Ветер с моря приносил запах соли, прибой внизу бился о камни, а Инферно ровно дышал прямо рядом со мной.
Серебристые пряди в его гриве мерцали на солнце.
Раньше я не обращал внимания.
Сейчас, с Нюхом маны, чувствовал: эти пряди — не шерсть. Это сгустки человеческой потоковой энергии, вросшие в зверя. Куски кого-то, кто побывал внутри льва и не вернулся целиком.
— Раннер, — сказал я. — На арене. Когда ты вошёл в Инферно. А что это было, а?
Гладиатор очень долго смотрел на море. Потом всё же ответил:
— Зверолов с Железа, и не знаешь, ха? — он опять улыбнулся. — Единение. Ты никогда не познавал это, Макс, да? Последний рубеж связи между зверем и человеком? Полное слияние тела и разума. Ты перестаёшь быть собой и становишься чем-то третьим. Человек и зверь — одна воля и ярость.
— Звучит полезно.
— Звучит — да. На деле — каждое Единение сжигает часть души. Не метафора, мужик. Буквально. Часть тебя остаётся в звере. Не возвращается.
Он кивнул на Инферно.
— Видишь эти серебристые пряди? Это — мои. Куски меня, которые не вернулись после арены. Я вхожу в него — и каждый раз выхожу чуть меньше, чем был.
Ника перестала мотать повязку. Тонкие пальцы замерли.
— Сколько раз ты можешь это сделать? — спросил я.
— Ещё два. Может, три. Потом не разлеплюсь обратно. Останусь внутри навсегда.
— И ты сделаешь это снова?
Раннер повернул голову и посмотрел на Нику. И в этом взгляде я почему-то увидел всё.
— Если нужно будет — да. Ради неё.
Ника подняла голову и прямо посмотрела на Раннера — без какой-либо детской стеснительности. Тем взглядом взрослого человека, который знает что-то, чего бы предпочёл не знать.
— Не надо ради меня, — сказала она без дрожи. — Я серьёзно, Раннер. Не надо.
— Малая…
— Нет, послушай. — Ника отложила повязку. Руки легли на колени. — Когда я тебя увидела в первый раз — на арене, в золотой тунике, такого красивого — знаешь, о чём подумала?
Раннер неуверенно промолчал.