Ирма неторопливо одёрнула передник и оглядела их стол.
— Вот что, — сказала она. — Есть у меня настойка фирменная. Как раз для таких случаев — когда кровь бурлит и на подвиги тянет.
Зверолов хмыкнул. В звуке читалось что-то среднее между одобрением и скептицизмом.
Варон посмотрел на неё с ленивым весельем. Настойка? Почему бы и нет.
— Неси, — сказал он и повернулся к зверолову. — Видишь? Вот это я понимаю — гостеприимство. Не то что эти столичные крысы, которые за каждый глоток монету тянут.
Зверолов согласно промычал что-то невнятное и стукнул кружкой о стол, расплескав остатки эля.
Ирма вернулась через несколько минут и поставила перед ними две приземистые глиняные кружки с тёмным нагаром у основания. На дне плескалось что-то густое и тёмное.
Настойка пахла горькой травой, смолой и мёдом.
Варон взял кружку двумя пальцами. Будь он трезв — проверил бы тщательнее. Посмотрел бы на осадок, растёр каплю между пальцами, подождал бы, пока зверолов отопьёт первым. Но столько кружек эля притупили осторожность, а усталость добила остатки.
Жидкость была почти непрозрачной — тёмно-янтарной, как старое болотное стекло. Он мельком понюхал — и только.
Смола, корешок какой-то, мёд, а под ним — травяная горечь с характерной резкостью, которую он когда-то пробовал у лесных знахарок на юге.
Зверолов даже не понюхал — просто опрокинул половину одним глотком и крякнул.
— Крепкая, зараза.
— Крепкая, — согласилась Ирма, садясь на скамью напротив. — Но это то, что вы двое заслуживаете.
— Спасибо на добром слове, — пьяно улыбнулся Варон и отпил. Вкус был горьким, резким, с долгим и тёплым послевкусием чего-то смоляного — оно цеплялось за нёбо и оставалось там.
Напиток прошёл по горлу и осел в животе тяжёлым жаром.
Необычно как-то. Но вкусно.
Старуха не заговорила сразу. Сначала просто сидела, держа кружку в обеих руках, ладонями обхватив бока. И смотрела на огонь.
Она заговорила негромко, без предисловий, будто продолжала мысль, прерванную недавно.
— Дети… — Она качнула головой чуть в сторону.
Наёмник-зверолов хмыкнул. Звук вышел скептический — человек, который слышал такие речи и знает, куда они обычно ведут.
— Достала ты, старуха… Дети вырастают.
— Вырастают. — бабка кивнула, не поднимая взгляда от огня. — А всё равно остаются чьими-то детьми. Для кого-то. — Пауза. — Вот у меня внук. Взрослый стал зверолов. Сильный. Стая у него — видели бы вы.
Голос оставался ровным.
— Воевал много. Прошёл через ад. Растишь его, смотришь как смеётся, как болеет, как сохнет, а потом встаёт. И вот наступает момент, когда уже не ты его опекаешь, а он тебя. Потому что он уже мужчина, а я баба, как вы говорите. А ведь он всё равно для меня ребёнок. Мой внучок. И это не изменить.
Что-то царапнуло на краю сознания. Мозоли. Взгляд. Настойка. Варон отмахнулся от мысли — слишком пьян, слишком устал, слишком много думал за этот день. Обычная паранойя.
Он отпил ещё. Сделал это без особого намерения — просто рука поднялась сама, потому что кружка была в руке, а пить было привычнее, чем не пить.
Жар в животе разрастался. Добирался до рёбер изнутри. Ощущение было странным — не тем тупым тяжёлым теплом, которое приходит от эля, а чем-то более прицельным. Как будто что-то нашло конкретное место в груди и осталось там.
Варон поставил кружку. Жар не ушёл.
— Детей иногда приходится защищать, — продолжала она. Голос не изменился — старуха будто говорила о погоде или ценах на муку. — Даже если они сами об этом не знают. Даже если бы запретили.