Организованный восторг. Всемирный конгресс друзей СССР 1927 года: читать начало книги онлайн

На Четырнадцатом съезде ВКП(б) в декабре 1925 года эта позиция была отлита в чеканные формулы: «Оказывая рабочим делегациям максимум доверия, наша страна тем самым завоевывает максимум доверия со стороны рабочего класса Европы. А это доверие к нам для нас ценнее всех и всяких займов, ибо оно, это доверие рабочих к нашему государству, является основным противоядием против империализма и его интервенционистских махинаций»[342]. События последующих лет нанесли серьезный удар по этой схеме, выдававшей желаемое за действительное. В 1926 году фактически распался Англо-русский комитет профсоюзного единства – последняя попытка создать единый рабочий фронт «сверху», через сотрудничество британского Генсовета тред-юнионов и советского ВЦСПС. В мае 1927 года очередное обострение международной обстановки, завершившееся разрывом дипломатических отношений между СССР и Великобританией, не вызывало сколько-нибудь заметных акций солидарности с Советской страной.

«Объединенная оппозиция» почувствовала ветер в своих парусах, злорадствуя по поводу «полосы поражений» и обвиняя большинство Политбюро в «национал-реформистском перерождении», забвении принципов пролетарского интернационализма. Сталин оказался в положении обороняющегося, назвав творца этой формулы Каменева «большевиком среди меньшевиков и меньшевиком среди большевиков»[343]. Но сути дела это не меняло – отсутствие не только действенных аргументов, но и реальной поддержки со стороны зарубежных рабочих подтолкнуло большевистское руководство к подключению машины партийных исключений и административных репрессий. Естественно, в таких условиях любое упоминание в прессе о международном мероприятии, на которое будут приглашены социал-демократы, либералы и даже пацифисты, вызвало бы бурю негодования у оппозиционеров, которые нажили бы на ней значительный политический капитал, обвиняя большинство ЦК в «пораженчестве». Отсюда вытекала максимальная засекреченность подготовки Конгресса друзей, которая, как уже отмечалось выше, больше походила на разработку масштабной военной операции.

Дискуссия о «национал-реформистском перерождении» вновь разгорелась на трибуне июльско-августовского пленума ЦК ВКП(б) 1927 года. Каменев в своем выступлении отметил, что за два последних года международный авторитет Советского Союза сильно упал, причем увязал это как с односторонними уступками капиталистическим странам, так и с нарастающими репрессиями против оппозиционеров. Намекая на дипломатические ссылки, которыми сталинско-бухаринское большинство пользовалось для того, чтобы изолировать друг от друга оппозиционеров, он привел в пример личный опыт:

В этом высказывании, конечно, содержался здравый смысл. Но вряд ли вся мировая буржуазия только и мечтала о разгроме левой оппозиции в ВКП(б), как утверждал Каменев[345]. Склока в партийной верхушке вызывала как минимум злорадство правящих элит Запада, хотя и не вела напрямую к росту военной опасности. Но наверняка можно было говорить о падении интереса к СССР на Западе, который действительно уменьшился в годы «просперити». Эта тенденция имела скорее внешние причины (по зарубежным меркам СССР являлся полурыночным государством в экономике и обычным авторитарным режимом в политике), однако обстановка конфликта в Политбюро побуждала стороны к максимально заостренным формулировкам. Оппозиционеры получали оценки в духе «хуже некуда»: они являлись и пособниками поджигателей войны, и проводниками социал-демократического влияния среди отечественных пролетариев.

Развивая эту логику, Сталин не остался в долгу перед оппонентами: наша страна не должна иметь авторитет во всех слоях общества, нас не волнует ни либеральная интеллигенция, ни реакционные генералы, если говорить о Китае. Более того, генсек резко высказался против тех неназванных лиц, которые считают, что любое проявление симпатий европейского общественного мнения к реальным трудностям и достижениям советских людей является позитивным фактором. «Пусть лучше убираются ко всем чертям все эти либерально-пацифистские философы с их „сочувствием“ к СССР»[346]. Хотя спор велся с Каменевым, камешек был заброшен в огород тех, кто настаивал на том (или как минимум с этим соглашался), что необходимо максимально широко трактовать понятие «друзья» Советского Союза, многие из которых уже получили приглашение в Москву. И речь могла идти только о Бухарине.

Советский дипломат и будущий «невозвращенец» Григорий Беседовский, как раз в эти дни проезжавший из Токио в Париж, вспоминал: «В Москве я застал тревожные настроения. Готовилась решительная схватка Сталина с оппозиционными группировками. В связи с этим внутри партии происходили разные перемены, партийный аппарат под управлением Молотова работал вовсю, перемещая противников сталинской линии на менее заметные посты и тем облегчая возможность формирования общественного мнения партии в желательном для Сталина духе»[347].

Внутрипартийный конфликт широко освещался в иностранной прессе, хотя в ее сообщениях реальные факты перемежались с откровенными выдумками. Зарубежные рабочие делегации в своих приветственных декларациях избегали высказывать свое мнение по данному вопросу, однако уже на первых встречах со своими российскими «руководами» требовали разъяснений. Пресс-бюро Конгресса на своем первом заседании 31 октября постановило регулярно освещать делегатам внутреннюю жизнь ВКП(б), для чего те из них, кто является членом компартии, должны посетить районные партконференции г. Москвы, где оппозиционеры подвергались все более жесткой «проработке»[348].

На следующий день Мануильский на рабочем совещании организаторов Конгресса друзей признал очевидное:

Докладчик привел в пример французскую делегацию, «которая приехала сюда с 80 вопросами, которые сформулированы известным анархистом Лазаревичем[350], сидевшим у нас в ГПУ и хорошо знакомым с этими вопросами». Вскоре оказалось, что столь же «провокационными» являются и вопросы, привезенные бельгийской делегацией. Это стало настоящим шоком для функционеров, занятых приемом и обслуживанием иностранных гостей: получалось, что до их приезда все присланные заранее вопросы «были специально подобраны враждебными советской власти элементами»[351]. Более того, делегация Союза брюссельских синдикатов привезла с собой письменное поручение «выяснить их на основе перекрестного опроса руководителей СССР как из большинства, так и из оппозиции»[352].

Сами вопросы, отправленные в Москву, цитировали документы оппозиции, в которых шла речь о бюрократическом перерождении рабочего государства, привилегиях номенклатурной верхушки, зажиме внутрипартийной демократии. Бельгийцы спрашивали, почему работы оппозиционеров недоступны и как можно вести с ними идейную борьбу, если их позиция скрыта от партийных масс. «Десятая годовщина Октябрьской революции будет праздноваться при том, что почти все руководители, действовавшие с начала революции, устранены с политической сцены… это положение непонятно рабочим массам Западной Европы»[353].

Десятистраничный список вопросов с обширными комментариями включал в себя выдержки из западной прессы и материалы, собранные сторонником Троцкого во Франции Борисом Сувариным. Перечисляя неоправданно жестокие репрессии против внутрипартийной оппозиции, профсоюзные активисты считали их несовместимыми с политическими правами, которые предоставила рабочему классу Российская революция. Подготовленный документ выглядел как декларация солидарности с оппозицией, причем его авторы сочли за лучшее остаться в Бельгии и не поехать в СССР. Их критический настрой (упоминалось даже скрытое от партии завещание Ленина) был порожден как доминированием умеренных социалистов на национальной политической сцене, так и остротой конфликта между ними и местными коммунистами.

Большинство представителей делегаций, приехав в Москву, задавали вопросы в более осторожной форме: «В чем же заключаются теоретические разногласия между оппозицией и большинством ВКП? Как они отражаются в постановке актуальных вопросов внутренней и внешней политики?»[354] Любые попытки иностранных рабочих использовать провозглашенное властями СССР право на критику со стороны зарубежных братьев по классу встречали жесткий отпор подготовленных оппонентов и являлись одним из частых «недостатков», отмечаемых в отчетах советских «руководов».

Отвечая на кампанию дискредитации, развернутую в советской прессе и информационных материалах для делегатов Конгресса, сторонники оппозиции платили его организаторам той же монетой: «…в Москву нахлынули иностранные делегаты, отобранные компартиями, обществами друзей СССР и секретными службами»[355]. Однако само мероприятие использовалось ими для установления контактов с единомышленниками, ведения контрпропаганды и передачи документов оппозиции за рубеж[356].

Последняя схватка

Десятилетие Октября и последовавший за ним Конгресс друзей пришлись на последний всплеск конфликта в руководстве ВКП(б). 23 октября 1927 года решением Объединенного пленума ЦК и ЦКК Троцкий и Зиновьев были исключены из высших органов партии. Потеряв возможность говорить с партийной трибуны, оппозиционеры стали искать пути продолжения своей политической деятельности, которые неизбежно вели их к дореволюционному опыту подпольной работы. Хотя вопрос о «второй партии» ими пока не ставился, у сталинского большинства появились новые поводы для репрессий. 1 ноября Молотов заявил в «Правде», что растущая критика со стороны оппозиционеров «может служить прямым подогреванием террористических настроений против лидеров партии». Иностранные соратники указывали Троцкому накануне юбилея, что у оппозиции нет массовой поддержки, люди устали от борьбы и хотят жить спокойно, рабочие крупнейших предприятий демонстрируют безразличие к идейным схваткам. Тот отвечал в характерном для себя патетическом стиле: «Мы всегда рискуем. Одного ждет участь Либкнехта, другого – Ленина»[357].

Апогеем противостояния сталинского большинства и оппозиции стала попытка сторонников Троцкого организовать контрдемонстрацию на подходах к Красной площади 7 ноября 1927 года. Теперь сами оппозиционеры пытались использовать те политические свободы, которые они забрали у народов России ровно десять лет назад. Все это выглядело так, будто из уст цареубийц прозвучал призыв: «Король умер, да здравствует король!» Он был встречен гробовым молчанием толпы, привыкшей терпеть и повиноваться.

Не отрицая того, что карательные органы были готовы к применению насилия против публичных акций оппозиционеров, нельзя не признать, что действия последних провоцировали стычки, которые происходили не только на подходах к Красной площади, но и в рабочих кварталах столицы. Оценки произошедшего, данные Троцким и его сторонниками в последующие дни, плохо соотносились с реальными фактами. Громя «ничтожное меньшинство, которое своими налетами и погромами только ярче противопоставило себя подавляющему большинству трудящихся»[358], они как минимум грешили против истины. Налетчики не были ни «бандитами», ни «фашистами», подобные эпитеты (помимо того, что они не попадали в прессу) ни в коей мере не могли повернуть массовые настроения, давно уже ориентировавшиеся на передовицы «Правды».

Выступил в традиционном для себя ключе и сам Троцкий. Приводя реальные факты и избегая, в отличие от своих соратников, говорить о «фашистских бандитах», он увидел в разгоне выступлений своих сторонников кардинальный поворот сталинского руководства, «глобальный сдвиг вправо. Бешеный натиск на оппозиционные плакаты прямо продиктован классовыми интересами кулака, нэпмана и бюрократа, которые торопятся взять реванш за левый перепуг, внушенный им юбилейным манифестом. Натиск на ленинские лозунги оппозиции произвели худшие элементы сталинского аппарата, в союзе с прямыми отбросами мещанской улицы»[359]. «Разоруженный пророк» (И. Дойчер) все так же уверенно оперировал марксистскими категориями, однако его грозовые слова тонули в тихих делах отпрысков все той же революции.

Одним из таких дел было выселение самого Троцкого и его ближайших соратников из Кремля, произошедшее сразу же после октябрьских празднеств. Уже после Конгресса Драйзер сумел побеседовать с Карлом Радеком, хотя в Кремль, где тот жил, его не пустили. Радек гораздо больше говорил с американским писателем о Ленине, нежели о Троцком, сообщив немало интересных подробностей, но умолчал о накале страстей в верхушке ВКП(б). А может быть, его собеседнику это показалось не столь важным, как то, что вождь большевиков любил расслабляться, читая «Приключения Шерлока Холмса». Согласно записи Драйзера, Ленин считал, что «Россия из‑за ее щедрой и почти жертвенной души лучше других стран в мире подходит для попытки построения коммунизма»[360], а сам Радек собирался засесть за ленинскую биографию (но вскоре вместо этого отправился в сибирскую ссылку).

В архивах нет данных о том, удалось ли делегатам, симпатизировавшим большевистской оппозиции (а таковых было не меньше десятка), встретиться с ее лидерами, хотя интерес к ним был достаточно большой. Сохранились письменные просьбы ряда делегаций разъяснить им, почему оппозиционеры подвергаются преследованиям, начинавшиеся со стандартной фразы о том, что участники Конгресса «заявляют о своей полной солидарности с властью революционных рабочих СССР»[361]. Писатель Вегнер задал своей русской подруге вопрос, справедливо ли то, что Троцкого отправили ссылку, и получил холодный ответ: «Так должно было случиться»[362]. Нужно было иметь немалое мужество и доверие к иностранному собеседнику, чтобы решиться на откровенный разговор.

В отзывах «руководов» утверждалось без деталей и подробностей, что попытки сторонников Троцкого провести 7 ноября контрдемонстрацию «особого эффекта на делегатов не произвели». В то же время неоднократно отмечалось, что тот или иной делегат «знаком с материалами оппозиции», является «анархиствующим человеком» и т. д.[363] Авторы официальных отчетов были крайне осторожны в своих оценках, подчеркивая, что иностранцы неизменно чувствовали клевету и двуличие оппозиции, а тот из них, кто до приезда в Советский Союз симпатизировал взглядам Троцкого, при столкновении с советской действительностью признал «правоту партийного большинства»[364]. Генеральной линией сталинского Политбюро прониклась даже делегация эсперантистов: французский студент Салан раскаялся в своей убежденности, что «СССР без помощи других стран не может построить у себя социализм. Виденное в СССР убедило его, по его заявлению, в ошибочности этой точки зрения»[365].

Если отношение к «индивидуалам» было достаточно снисходительным, то уклоны и шатания в рядах рабочих или крестьянских участников Конгресса вызывали малоприятные для иностранцев оргвыводы. Так, члены делегации, приглашенной на Конгресс по линии Спортинтерна, в силу своей недисциплинированности и политической неблагонадежности были лишены экскурсии в Кремль, хотя она стояла в их программе. Придраться можно было к чему угодно: австрийские спортсмены критиковались за то, что «проявляли весьма подозрительный интерес к вопросам из области военных тайн», французские ветераны войны, наоборот, «неохотно посещали армейские части. Чувствовался пацифистский уклон», выдававший, по мнению советского куратора группы, троцкистские настроения[366].

Собрание коммунистической фракции на Конгрессе приняло специальную резолюцию, осуждавшую действия оппозиционеров и требовавшую сурового наказания их лидеров. Ее тональность и содержание не оставляли никаких сомнений в том, что документ был подготовлен «русскими товарищами»: «Собрание клеймит позором усилия троцкистской оппозиции, направленные к созданию антикоммунистического интернационала при помощи ренегатских и антисоветских элементов в различных странах мира… Собрание настаивает на необходимости срочного принятия строжайших мер против этих врагов Октябрьской революции»[367]. При этом член делегации французских ветеранов войны Р. Бонно единственный из собравшихся выступил против доклада Бухарина на собрании и проголосовал против этой резолюции, что неоднократно упоминалось в отчетах как «вылазка троцкиста»[368].

За словами, прозвучавшими от имени иностранных коммунистов, немедленно последовали дела. 14 ноября Троцкого и Зиновьева во исполнение решения пленума ЦК ВКП(б) исключили из партии. Лишь немногие гости решались встретиться с лидерами оппозиции. Французский коммунист Жак Садуль, близко знавший Троцкого еще с октября 1917 года, нанес визит «разоруженному пророку» накануне его исключения[369]. 17 ноября покончил жизнь самоубийством Адольф Иоффе – один из самых известных оппозиционеров, первый советский полпред в Берлине, почти десять лет отдавший дипломатической работе. На его похороны пришли два делегата Конгресса из Франции – Пьер Навиль и Жерар Розенталь, которые потом встретились с оппозиционерами на квартире писателя С. М. Закса-Гладнева[370].

Большинство нейтральных наблюдателей заметило, что после Конгресса из официальных кабинетов исчезли портреты Троцкого, остались только Ленин и Сталин[371]. Лишь спустя полтора года после произошедших событий гласно выразил солидарность с оппозиционерами Панаит Истрати (за что был немедленно предан анафеме в СССР, его произведения исчезли с прилавков книжных магазинов). С его точки зрения, день 7 ноября 1927 года стал водоразделом, когда сталинское большинство и его оппоненты сожгли за собой все мосты. «Мы заметили это именно в день главного парада, когда оппозиция попыталась заявить о себе и чуть не была уничтожена физически».

Писатель явно не случайно «оказался в центре перепалки, которая произошла под балконом… откуда вожди оппозиции попытались обратиться к демонстрантам». «Я вовремя спасся, когда конная охрана прокладывала дорогу в толпе, – писал он, – достаточно жестоко для красных охранников раскидывая манифестантов, таких же красных, как и они сами». Явно драматизируя произошедшее как переломный пункт в своем отношении к советскому эксперименту, румынский писатель подчеркивал, что именно в этот момент «моим духом овладели серьезные сомнения: что же такое, в конце концов, представляет собой эта Оппозиция… и почему ей не позволяют высказаться ни на трибуне, ни в газете?»[372].

Интересно, что Сталин в ходе последующей полемики с оппозиционерами, обвинявшими его фракцию в «национал-реформизме», ни единым словом не обмолвился о том, что Конгресс как раз и был задуман как инструмент, направленный на преодоление внешнеполитической изоляции и повышение международного авторитета СССР. Очевидно, он считал эту тему невыгодной для дискуссий с левыми, которые неизбежно истолкуют доминирование «либеральных попутчиков» в нужном для себя ключе. Опыт Конгресса показал, что иностранные рабочие, как под копирку принимавшие декларации в поддержку СССР, для советских властей были гораздо лучше непредсказуемой творческой интеллигенции.

Глава 7

Ход Конгресса

Всемирный конгресс друзей СССР открылся 10 ноября в 18:30 в Колонном зале Дома союзов. Организаторы вели тщательный подсчет прибывающих по странам, профессиям и партийной принадлежности, очевидно стремясь достичь круглых и запоминающихся цифр. Однако в историю вошли реальные показатели: 947 участников из 43 стран[373]. Последняя цифра вызывает сомнения, так как многие представители колоний постоянно жили в метрополии и имели ее гражданство (это касалось прежде всего индусов). И все же это был безусловный рекорд по числу официальных гостей из‑за рубежа, прибывших в новую Россию. Их число бы в два раза выше, чем на Пятом конгрессе Коминтерна, собравшем в 1924 году 510 делегатов из 49 стран мира.

Антураж открытия

[342] Политический отчет Центрального комитета, 18 декабря 1925 г. // Там же. С. 284.

[343] Об этом Сталин заявил на Седьмом пленуме ИККИ (Там же. Т. 9. М., 1952. С. 142). Документы «объединенной оппозиции» за 1926–1927 годы см.: Коммунистическая оппозиция в СССР. 1923–1927 / Сост. Ю. Фельштинский. Т. 4. Benson, 1988.

[345] Там же. Кн. 2. С. 158.

[346] Сталин И. В. Сочинения. Т. 10. С. 43–45.

[347] Беседовский Г. З. На путях к термидору. С. 252.

[348] РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 30. Д. 392. Л. 124 об.

[350] Н. Лазаревич, называвший себя анархистом-синдикалистом, был арестован в 1924 году и два года спустя благодаря заступничеству советского полпреда во Франции Раковского смог покинуть СССР,

[351] Ваксов В. Б. Гости пролетариата. С. 27.

[352] РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 30. Д. 392. Л. 330.

[353] Там же. Л. 335.

[354] Список вопросов, подготовленных швейцарской рабочей делегацией, см.: РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 30. Д. 392. Л. 265.

[355] Серж В. От революции к тоталитаризму: воспоминания революционера. Оренбург, 2001. С. 278.

[356] Во время пребывания французской делегации в Ленинграде Панаит Истрати познакомился с Виктором Сержем – позже он вспоминал, что «между нами стремительно завязывается дружба, которая преодолеет все испытания» (Истрати П. Исповедь для побежденных. С. 153). Сам Серж вел беседы с правоверными участниками Конгресса, ветеранами компартии Франции Полем Марионом и Жаком Садулем, дело доходило до жарких дебатов и личных оскорблений (Серж В. От революции к тоталитаризму. С. 287).

[357] Серж В. От революции к тоталитаризму. С. 267.

[358] Заявление Муралова, Смилги и Каменева в Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиум ЦКК ВКП(б) от 7 ноября 1927 г. // Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 4. С. 250–252.

[359] Троцкий Л. Д. После словесного зигзага влево – глубокий сдвиг вправо (К итогам юбилейного праздника). 8 ноября 1927 г. // Там же. С. 254.

[360] Драйзер Т. Русский дневник. С. 166–167.

[361] РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 30. Д. 392. Л. 330.

[362] Wegner A. Fünf Finger über Dir. S. 341. Писатель пришел к выводу, что «нынешние властители России предали собственную идею… Эта трагическая необходимость является самой потрясающей чертой в образе современной России».

[363] РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 99. Д. 21. Л. 53–55.

[364] Там же. Л. 139.

[365] ГА РФ. Ф. Р-5283. Оп. 8. Д. 26. Л. 12.

[366] Там же. Л. 32, 55.

[367] РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 99. Д. 12. Л. 33.

[368] Там же. Д. 21. Л. 139.

[369] Садуль предупредил Вегнера, что отныне имя Троцкого нельзя произносить (Wegner А. Fünf Finger über Dir. S. 49).

[370] Серж В. От революции к тоталитаризму. С. 278.

[371] Драйзер Т. Русский дневник. С. 236.

[372] Истрати П. Исповедь для побежденных. С. 129.

[373] Крупнейшей делегацией была немецкая (173 человека), за ней следовали французская (146 человек) и английская (123 человека). Получалось, что представители трех стран составляли половину участников Конгресса.