Организованный восторг. Всемирный конгресс друзей СССР 1927 года: читать начало книги онлайн

В город на Неве знаменитым «Северным экспрессом» приезжали гости из прибалтийских стран. На вокзале их встречала французская делегация, прибывшая из Москвы и успевшая посмотреть достижения строящегося социализма по традиционному для иностранцев маршруту: Путиловский завод, казарма одной из частей Красной армии, рабочий санаторий[247]. Застав наводнение, достаточно частое в это время года в Ленинграде, все делегации вечером 5 ноября несколькими поездами отправились в Москву. Их сменили прибывшие оттуда иностранные рабочие, которым предстояло приветствовать октябрьскую демонстрацию на площади Урицкого (когда-то, как и сейчас, она называлась Дворцовой).

«Республика пчел трудовых»

1 ноября 1927 года «Правда» посвятила приезду иностранных делегаций свою передовицу, по уже утвердившемуся шаблону сосредоточив внимание на том, какие препятствия чинят желающим приехать и власти их стран, и доминирующие в них социал-демократические партии. Автор статьи признавал, что «наша соломенная Россия мало может похвастать внешней культурой, лоском, образованностью», но даже враги вынуждены признать, что хозяйственный и культурный рост страны идет вперед семимильными шагами. «Приезжающие к нам гости – и не только рабочие, но и такие люди, как Ромен Роллан, видят, – как заявил этот писатель, – что у нас крепнет и растет „республика пчел трудовых“»[248].

Наряду с трудовыми пчелами прибывавших гостей, согласно отчетам «руководов», интересовало абсолютно все: «Беспризорные в первую очередь. Почему так много мелких торговцев на улицах? Почему так много лошадей в городах?» Иностранцы ежечасно сравнивали зарплаты, спрашивали, кто и как часто выдает рабочим спецодежду. Удивлял отчет директора перед рабочими, клубы и санатории для трудящихся, масштабы жилищного строительства, комфортные квартиры, которые выдаются рабочим бесплатно. Позитивные впечатления тщательно фиксировались: «Для нас очень интересны их восприятия, ибо таким образом мы знакомимся с психологией рядового некоммунистического пролетария капиталистических стран»[249]. По мнению сопровождающих, едва начав знакомиться с жизнью советских людей, гости приходили к выводу, что рабочий класс может управлять своей страной и без капиталистов[250].

Восприятие прибывавших в Россию интеллектуалов было несколько иным. Здесь гораздо большую роль играли априорные образы «дивного нового мира», которые наталкивались на реалии обыденной жизни, не слишком отличавшейся от той, что была у них на родине. Выйдя в первый раз на Тверскую, Вегнер был потрясен тем, что улицы убраны алыми лентами, которые как потоки крови лились на мостовую, в то время как с неба доносился колокольный звон. Вокруг церквей были развешаны плакаты с «мистикой цифр» – обильные статистические выкладки напомнили писателю молитвенные барабаны буддистов.

В последующие дни невозможные контрасты только множились. Писателя удивляло то, что на советских фабриках сохранилась сдельная оплата, по улицам бродят безработные, а в ресторанах не отказываются от чаевых – постепенно накапливаясь, подобные мелочи привели Вегнера к глубокому разочарованию, вплоть до признания, что Советская Россия пошла по пути Соединенных Штатов Америки. Ему сразу же бросилось в глаза, что «ни в одном другом городе мира на улице нельзя увидеть так мало любовных парочек, как в Москве, как будто все эти люди живут партией, на улицах, на собраниях, следуя суровому закону мстительного бога в пуританской обители»[251].

Вряд ли организаторы Конгресса обращали в организационной суматохе ноябрьских дней внимание на душевные муки отдельных интеллектуалов. Ставка делалась на производство массовых впечатлений. Накануне юбилейных торжеств для делегатов была подготовлена обширная программа. Ее обязательными пунктами было посещение Кремля и Мавзолея, ежедневно организовывались посещения военных школ и образовательных учреждений, фабрик, заводов, общественных кухонь и детских садов. В «Мраморном кино», переоборудованном под клуб гостей Конгресса, беспрерывно крутили хронику с выступлениями Барбюса, Коллонтай, Мюнценберга, Каменевой. Каждый свободный вечер будущие делегаты отправлялись на концерт или в театр[252]. Делегатские карточки заменяли иностранцам удостоверения личности (паспорта приходилось сдавать для регистрации в гостинице). Они помогали попасть на любое официальное мероприятие (исключая, конечно, концерты и спектакли, билеты на которые «организовывали» хозяева[253]), позволяли бесплатно ездить на трамвае и даже требовать себе плацкарту на поезд[254].

Серьезное внимание уделялось культурной программе – в концертах принимали участие знаменитый тенор Собинов, артисты балета Большого театра, художественные декламаторы и даже кукольники. Акцент делался на двух моментах: этнографические номера, свидетельствующие о «расцвете народов России», и выступления профессиональных музыкантов. В последнем случае ВОКС пришлось столкнуться с серьезными трудностями – после всех революционных потрясений даже в Москве катастрофически не хватало высококлассных роялей[255].

Хозяева по мере возможностей стремились учесть профессиональные интересы иностранных гостей. С рабочими было проще всего – Москва и до революции являлась важным промышленным центром, фабрик и заводов хватало на всех. Главная проблема заключалась в том, что после «красноармейской атаки на капитал» и национализации их основной капитал не обновлялся, а парк станков оставался на дореволюционном уровне. Иностранцы постоянно отмечали техническую отсталость показываемого им оборудования, в ряде случаев даже пытаясь обучить московских рабочих передовым технологическим приемам. Крестьянские делегации посещали образцово-показательные сельхозартели ближнего и дальнего Подмосковья (одна из них находилась в Ярополецкой волости, там, где зажглась первая «лампочка Ильича»), рабочую молодежь отправляли в комсомольские клубы, ветераны Первой мировой войны знакомились с деятельностью кооперативов, в которых были трудоустроены инвалиды.

Весьма популярным объектом для посещения являлась кондитерская фабрика «Красный Октябрь», еще несколько лет назад принадлежавшая немецкой фирме «Эйнем». Важную роль играл масштаб предприятия – около 2500 занятых на производстве, сказывалось и его живописное расположение – почти напротив Кремля. Как и до революции, на фабрике преимущественно работали женщины, и гостям с гордостью показывали комнату, где матери могут оставить своих маленьких детей, во время смены несколько раз приходя кормить их грудью. На Драйзера большое впечатление произвела сама идея устройства дневных яслей на производстве, удивление же вызвало то, что «многие виды сортировочных и упаковочных работ производятся вручную»[256]. Побывавший на фабрике Вегнер увидел в рационализации процесса кормления детей негативный момент – «система семейных ценностей все больше распадается, забота о подрастающем поколении переходит от родителей к государству… Можно не сомневаться, что в таком контролируемом государстве, как Россия, рано или поздно введут планирование детопроизводства»[257]. Но гвоздем экскурсионной программы для иностранцев в год десятилетия Октября были отнюдь не ясли и дома малютки.

Тюремный роман

Обширная программа поездок по СССР, в которых приняли участие почти все делегаты Конгресса, их достаточно свободные контакты с местным населением являлись лебединой песней той относительной открытости страны зарубежью, которая характеризовала поздний нэп. Ее показателем, который неизменно подчеркивали хозяева, было присутствие в программе едва ли не каждой из групп (а тем более «индивидуалов») посещения тюрем, политизоляторов, детских колоний и прочих мест, где находились люди, лишенные свободы больше других. В списке экскурсионных объектов были Сокольнический исправдом, Лефортовская и Бутырская тюрьмы, Ивановский монастырь, переоборудованный под содержание мелких правонарушителей, исправительный дом для несовершеннолетних и трудовая колония в Лианозове под Москвой[258]. Конечно, ни в здание ОГПУ на Лубянке, ни в находившуюся там «внутреннюю тюрьму» гостей не приглашали.

Подобная открытость удивляла не только самих экскурсантов, но и авторов научных работ, посвященных феномену «советского гостеприимства»[259]. «Восприятие западными интеллектуалами советских тюрем и их суждения о советской тюремной системе – это один из самых впечатляющих аспектов паломничества». Американский исследователь видит объяснение в том, что «восхищение системой тюрем было только частью более общего энтузиазма, возбуждавшегося всеми советскими институтами», занимавшимися формированием нового человека[260]. На языке той эпохи данный процесс назывался «перековкой».

Если попытаться реконструировать ход мыслей организаторов таких туров, то речь шла не только об успехах советской «перековки». Европейская пресса со времен Гражданской войны живописала ужасы «красного террора», образ звероподобного чекиста продолжал тиражироваться в карикатурах эмигрантской периодики. Двери тюрем, распахнутые для иностранных гостей, должны были продемонстрировать не только нормализацию дел в российской пенитенциарной системе, но и ее преимущество перед западными образцами. Не случайно наибольшие восторги посещения тюрем вызывали у правозащитников – заключенных отпускали домой, их переписка с родными не подвергалась цензуре, отмечались политические занятия и даже «товарищеские отношения» между сидельцами и их охранниками. «Арестанты не носят тюремной одежды, почти в каждой камере имеется радиоточка»[261].

Немецкая феминистка Елена Штеккер пришла в полный восторг, увидев, что заключенные получают свежие газеты и устраивают в тюремной церкви театральные представления[262]. Впрочем, некоторые из посетителей испытывали понятное смущение, не понимая, почему организаторы с таким пафосом показывают им «жизнь других»: «Нас водили по тюрьме как по выставке без учета того, что у заключенных может быть стыд»[263]. Случались и полные провалы. Группа интеллектуалов, путешествовавших по Закавказью, «вынесла отрицательное впечатление от посещения батумской тюрьмы. Несмотря на заверения местных властей, что в ней все готово к приему иностранных гостей, на деле оказалось, что камеры переполнены, заключенные спят на голых нарах, политические и уголовники содержатся вместе»[264].

О масштабах тюремных посещений свидетельствует статистика: ВОКС на 5 ноября заказал в Управлении исправительных домов Наркомвнудела экскурсию на 50 человек в сопровождении 5 переводчиков[265]. Даже в день открытия Конгресса друзей в Лефортовскую тюрьму отправились 15 делегатов и 3 переводчика. Уже 2 сентября 1927 года МОПР – коминтерновская структура, оказывавшая юридическую и материальную помощь брошенным в тюрьмы революционерам, – сообщила в агитпроп ИККИ о том, что готовит специальную программу для своей делегации: посещение тюрем и детских домов[266]. В служебной переписке особо отмечалось, что в состав делегации МОПР входит несколько человек, недавно освобожденных из «буржуазных тюрем», куда они попали после политических приговоров. Во время экскурсии в Сокольнический исправдом (печально известную Матросскую Тишину) им предстояло убедиться, насколько отличаются друг от друга тюрьмы на Западе и в Советском Союзе.

Гостям из‑за рубежа особенно запомнились встречи с «советскими политическими», прежде всего эсерами и меньшевиками. По злой иронии последние сами являлись социал-демократами, и получалось так, что беседовали они со своими иностранными однопартийцами. Российские социалисты, прошедшие через годы подпольной борьбы и эмиграции, разговаривали с посетителями на их родном языке, что обеспечивало более свободный обмен мнениями. Сопровождающие рассказывали одну и ту же легенду – в тюрьме сидят не политические противники большевиков, а участники Гражданской войны на стороне белых, шпионы и вредители. Хотя это перебрасывало мостик к практикам последующего десятилетия, сам факт «открытости тюрем» разительно отличался от эпохи Большого террора, когда наличие в стране политических заключенных и самого ГУЛАГа полностью отрицалось.

На Соловки, в местный лагерь особого назначения (СЛОН) с особо жесткими условиями заключения, делегатов Конгресса не возили, а в Москве, Батуми и Тбилиси им показывали образцово-показательные блоки с прошедшими жесткий инструктаж заключенными. В Матросской Тишине к приему гостей из Великобритании подготовились настолько тщательно, что английские рабочие, к своему изумлению, в одной из камер на столе обнаружили свою главную ежедневную газету «Дейли геральд»[267]. Можно не сомневаться в том, что среди заключенных нашлись люди, владеющие английским языком, которые и произнесли протокольные тексты.

Пропагандистский аккомпанемент

Прибытие делегаций сопровождалось мощной пропагандистской кампанией, учитывавшей опыт приема иностранных гостей в предшествующие годы. Представители ВЦСПС с гордостью сообщали о сложившейся традиции: «Нет ничего удивительного в том, что с 1925 года посещение рабочими Советского Союза приняло характер настоящего паломничества… В буржуазных странах тратятся огромные средства на торжественные приемы всяких высокопоставленных особ. СССР – единственная страна, где оказывается товарищеское, братское и горячее гостеприимство представителям рабочих разных стран»[268].

Советская пресса не жалела газетных площадей для того, чтобы наполнить этот нарратив реальными фактами. Репортеры, получив редакторское задание или в погоне за легким гонораром, буквально охотились за каждым иностранцем, прибывшим на празднование Октября. Диего Ривера был удивлен подростковым возрастом своего визави, представившегося главным редактором «Комсомольской правды»[269]. Истрати также вспоминал шустрого юношу, который преследовал его с целью получить несколько строк для газеты, пробравшись даже в его гостиничный номер. «Молодые восторженные люди, еще вчера заводские рабочие, а ныне журналисты в поисках сенсации, которая может сделать их крупными репортерами, приходили и настойчиво требовали статью, которую, по их мнению, вы просто обязаны им дать». Просили всего пару строк, иногда даже просто поставить автограф. Их главный аргумент действовал безотказно: «Вы ведь из наших, мы знаем ваш революционный настрой, и вы должны чувствовать себя здесь как дома»[270].

Чтобы пресечь подобную назойливость, руководитель КВС ВЦСПС Яглом подготовил для главных редакторов центральных газет строгий циркуляр о запрете несанкционированных контактов с зарубежными гостями:

Допуск на интервью с иностранцами отныне получали лишь «ответственные сотрудники» редакций, причем только после разрешения КВС[271].

Перестраховка функционеров ВЦСПС была излишней – за десять лет советской власти журналисты научились предугадывать «генеральную линию партии», меньше всего думая об интересах самого читателя. Стереотипы и штампы переполняли газеты, и встречи с иностранными гостями не являлись исключением. Вопросы прибывших в Баку немецких гостей: «Правда ли, что многие рабочие месяцами не видят мяса?», «Правда ли, что в нашем Союзе социализированы женщины?»[272], скорее всего, были попросту выдуманы досужим репортером, ибо идеально вписывались в канон разоблачения буржуазной лжи советской реальностью.

Кампания в прессе, сопровождавшая юбилей Октября, оставила глубокие следы. Прибыв в Тбилиси год спустя, участник торжеств и Конгресса Армин Вегнер столкнулся с той же ситуацией – в гостиничный номер ворвался корреспондент местной газеты, получивший задание побеседовать с важным иностранцем. При этом Вегнер не знал русского, а его гость – европейских языков. Ситуацию спасли жесты и восклицания, и на следующее утро писатель поспешил к газетному киоску, чтобы посмотреть, как выглядит «интервью глухонемого». Там его постигло новое разочарование – материал на две колонки с его портретом был исполнен шрифтом, который выглядел как «танцы гремучих змей»[273].

Внимание репортеров, собственные имена и даже портреты в центральных газетах льстили делегатам грядущего Конгресса. Сказывалось и то, что всего за пару строк им выплачивались немалые гонорары[274]. Вряд ли многие из них читали по-русски и имели возможность сравнить опубликованное со своими словами. Скорее всего, различия были в деталях и стилистическом оформлении, сами факты назывались гостями. Так, экс-премьер-министра Албании поразило большое количество скромно одетой публики в московских театрах. «Рабочие, часами слушающие серьезную музыку в Большом театре – таких рабочих в других странах не найти»[275].

Не отставали от журналистов и сами «руководы», живописуя восторги паломников по прибытии на святую землю. Текстильщица Эллен из США заявила в присутствии всей делегации: «Когда я встретила первого красноармейца в Ленинграде, я не могла удержаться, чтобы не поцеловать его. Я целовала его не как мужчину, а как защитника СССР»[276]. В своих воспоминаниях о работе с иностранными рабочими Ваксов рассказал еще один анекдот: хозяева на одной из фабрик Тбилиси сообщили гостям, что во время пребывания здесь Перселя[277] в 1924 году подарили ему кинжал, «который тот публично обещал вонзить в жирное брюхо капитализма». На сей раз местные труженики потребовали, чтобы английские рабочие по возвращении его отобрали и вонзили «куда надо»[278].

Каждую делегацию, выезжавшую из Москвы, сопровождал целый сонм ответственных лиц и технических работников – от четверти до половины ее состава. Вместе с 12 австрийцами в поездку по Поволжью и Северному Кавказу отправился уполномоченный от Профинтерна Г. Б. Смолянский, комендант вагона, два переводчика и два кинооператора, а к 38 немецким рабочим, уезжавшим в Закавказье, были прикомандированы 9 человек (включая машинистку)[279]. В отчетах сопровождавших скрупулезно фиксировались любые мелочи, касавшиеся настроений и поведения гостей, особо отмечалось, что от их внимания не ускользали даже те реалии, которые хозяева хотели бы скрыть, – толпы беспризорников и воровство карманников, обшарпанные фасады городов и ужасающая бедность деревень, открывавшихся по обе стороны от железной дороги. Звучали даже самокритичные голоса: иностранцы, привыкшие к порядку и комфорту, сами виноваты в том, что их ротозейство заставляет советские власти выплачивать им компенсации[280].

И все же во впечатлениях от первых дней пребывания в СССР доминировали иные чувства – надежда на успех невиданного социального эксперимента и даже зависть к советским людям, которые стали его творцами и были уверены в лучшем будущем. Это настроение захватило и пессимистично настроенного Теодора Драйзера, который, тщательно подмечая негативные детали советской повседневности, не избежал ее явной идеализации. Дело было не только в идеологическом прессинге со стороны хозяев. Перед иностранцами открывалось внушающее уважение и даже подспудный страх первобытное пространство, величина которого превосходила все, что могла представить себе самая буйная фантазия. Несколько дней, проведенных в поезде по пути в Москву или из Москвы в Закавказье, становились впечатлением особого рода, встречаясь практически в каждом из воспоминаний делегатов Конгресса[281]. Географические масштабы страны демонстрировали ее уникальность, потенциальную мощь и «единство в многообразии», прежде всего в регионах, которые являлись «фронтирными» в западном и южном направлениях (Украина и Закавказье).

В целом можно говорить о всеобщем и искреннем интересе к «новому миру», возникавшем у подавляющего числа делегатов во время поездок по СССР. Вряд ли кто-то был готов сразу по возвращении строить свою и окружающую жизнь по образу и подобию увиденного в поездках по стране. Скорее это было сочувствующее ожидание того, чем завершится советский рывок в будущее. Многие делегаты из числа интеллектуалов в своих путевых заметках и позднейших воспоминаниях рассуждали по поводу «особой стати» России, которую невозможно перенести на их родину. И в то же время они добросовестно излагали те догматические истины, которые преподносились им во время политических мероприятий в России, включая «железные законы» общественного развития, которые рано или поздно приведут к унификации всех стран по пути, предсказанному Марксом и осуществленному на практике в России.

[247] Беседа с председателем французской делегации // Правда. 1927. 4 ноября.

[248] В республику труда // Правда. 1927. 30 октября.

[249] Ваксов В. Б. Гости пролетариата. С. 24.

[250] Там же. С. 34–35.

[251] Wegner A. Fünf Finger über Dir. S. 19–21, 109.

[252] См. программы мероприятий для отдельных делегаций: ГА РФ. Ф. Р-5283. Оп. 8. Д. 26. Л. 18–19.

[253] Как писали в то время, «согласно телефонной договоренности» ВОКС заказывал билеты для участников торжеств в Большом и драматических театрах со скидкой 50% (ГА РФ. Ф. Р-5283. Оп. 8. Д. 47. Л. 7).

[254] Знакомая с местными обычаями спутница Драйзера на Курском вокзале «переговорила с кем-то из ГПУ, сказала, что американский писатель едет в усадьбу Толстого, что это делегат и т. п., и он устроил нас на плацкартные места в первом вагоне, предназначенном для служащих железной дороги» (Драйзер Т. Русский дневник. С. 188).

[255] Референт культурно-музыкального отдела ВОКС С. Богомазов призывал свое начальство «иметь в виду, что перед праздниками рояли разбираются нарасхват различными организациями» (ГА РФ. Ф. Р-5283. Оп. 8. Д. 47. Л. 40).

[256] Драйзер Т. Русский дневник. С. 154.

[257] Wegner A. Fünf Finger über Dir. S. 98.

[258] РГАСПИ. Ф. 539. Оп. 2. Д. 228. Л. 13–14.

[259] Heeke М. Reisen zu den Sowjets. S. 212–216.

[260] Холландер П. Политические пилигримы. С. 222. Посещениям тюрем посвящен обширный раздел книги: «Гуманные тюрьмы и другие перестроенные институты» (Там же. С. 219–240).

[261] Holitscher A. Gefängniss // Das neue Russland. 1928. № 3. S. 21. См. документальное приложение.

[262] Heeke М. Reisen zu den Sowjets. S. 215.

[263] Wegner A. Fünf Finger über Dir. S. 47.

[264] РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 99. Д. 21. Л. 95.

[265] ГА РФ. Ф. Р-5283. Оп. 8. Д. 47. Л. 23.

[266] РГАСПИ. Ф. 539. Оп. 2. Д. 228. Л. 3.

[267] Soviet Russia Today. Report of the British Workers’ Delegation 1927. London, 1927. P. 61.

[268] Ржанов Г. А. За правдой о Советской России. С. 12.

[269] См. выдержку из воспоминаний Риверы в документальном приложении.

[270] Истрати П. Исповедь для побежденных. С. 124.

[271] Ответственность за исполнение данной директивы возлагалась на «руководов» делегаций (ГА РФ. Ф. Р-5451. Оп. 13а. Д. 177. Л. 271).

[272] Вопросы германской делегации и ответы бакинских рабочих // Правда. 1927. 2 ноября.

[273] Wegner A. Am Kreuzweg der Welt. Eine Reise vom Kaspischen Meer zum Nil. Berlin, 1930. S. 18.

[274] После завершения Конгресса практика выплат гонораров иностранным гостям за данные интервью сохранилась, но уже на обычных условиях: «…авторам приходилось изрядно потоптаться вокруг касс, чтобы увидеть цвет этих денег» (Истрати П. Исповедь для побежденных. С. 124).

[275] Г-н Фаноли об успехах социалистического строительства // Известия. 1927. 19 ноября.

[276] Цит. по: Ваксов В. Б. Гости пролетариата. С. 40.

[277] Альберт Персель (1872–1936) – британский профсоюзный и политический деятель, председатель Генерального совета тред-юнионов во время всеобщей забастовки 1926 года, предательство которого, по мнению руководства ВКП(б), привело к ее провалу. В 1924 году Персель был гостем Шестого съезда советских профсоюзов, позже входил в состав Англо-русского комитета профсоюзного единства.

[278] Ваксов В. Б. Гости пролетариата. С. 53.

[279] ГА РФ. Ф. Р-5451. Оп. 13а. Д. 177. Л. 213.

[280] «Русские платят за чемоданы, одежду и даже за пишущие машинки, которые у этих дураков крали во время путешествия, несмотря на все советы и предостережения, которыми их засыпали сверх всякой меры» (Истрати П. Исповедь для побежденных. С. 122–123).

[281] О символике «нескончаемой» поездки по России и образе железной дороги как вектора, ведущего страну из прошлого в будущее, см.: Шлегель К. Берлин, Восточный вокзал. С. 33–70; Шенк Ф. Б. Поезд в современность. Мобильность и социальное пространство России в век железных дорог. М., 2016.