Организованный восторг. Всемирный конгресс друзей СССР 1927 года: читать начало книги онлайн

Ради того, чтобы совершить «езду в незнаемое», можно было вытерпеть рутину докладов и лекций, наполненных пафосом казенных фраз. Исключением являются воспоминания тех, кто не выдержал такого испытания. В них звучит приговор диктатуре большевиков: «В эти праздничные дни все было парадом. И если в первые дни он производил на меня впечатление, то к концу недели я был им сыт по горло. Завод за заводом, музей за музеем, больница за больницей, школа за школой, банкет за банкетом… Меня буквально убивали спешные визиты на объекты, невыносимые километровые речи, размахивание кадилом „Интернационала“»[282]. Но исключения, как известно, только подтверждают правила…

То, что большинство будущих участников до начала Конгресса не только увидели столицу Советской России, но и совершили поездки по ее регионам, в значительной мере укрепило их благожелательный настрой в его ходе. В провинции идеологическое давление и повседневный контроль были не столь мощными, как в Москве (и не потому, что у принимавших организаций не хватало рвения, просто они не были знакомы с технологиями политизированного гостеприимства, уже привычными в столице). Это порождало тяжелые раздумья о критическом соотношении центра и периферии, которое пронизывало жизнь в исторической и революционной России[283].

Глава 5

Октябрьские дни

У всех тех, кто был занят подготовкой Конгресса друзей, десятилетний юбилей Октября не стал поводом для того, чтобы передохнуть и собраться с силами. Подавляющее большинство его будущих участников уже находились в Советском Союзе, и если рабочие делегации имели твердую программу поездок по стране, то вопрос о том, как собрать вместе «индивидуалов» – писателей и ученых, журналистов и эсперантистов, спортсменов и ветеранов последней войны, оставался открытым.

Предполагалось, что они будут встречаться в клубе Конгресса, открытом в начале ноября. Там проводились рабочие совещания, выступали известные публицисты и писатели, ветераны рабочего и коммунистического движения, туда доставлялась свежая пресса и информационные материалы. Среди них особое место занимала газета «Новости дня. 1917-Х-1927», издававшаяся для делегатов на трех языках. В ней давалась хроника событий последнего десятилетия, приводилась статистика экономической жизни страны, публиковались репортажи о поездках делегаций по Советскому Союзу.

Дело не ограничивалось пассивным восприятием информации, идущей от «руководов» и чтения пропагандистской литературы. В дни, предшествующие юбилею, время каждого из иностранных гостей было расписано буквально по минутам. 4 ноября президиум ВСНХ провел открытое заседание специально для рабочих делегаций из‑за рубежа. В своем докладе В. В. Куйбышев сделал акцент на том, что страна превзошла довоенный уровень и по числу рабочих, и по их зарплате, уделив особое внимание переходу на семичасовой рабочий день. 5 ноября состоялось торжественное заседание столичных профсоюзов. После доклада Томского выступили иностранцы, которые в последующие дни станут привычными ораторами на подобных мероприятиях, олицетворяя собой библейский образ прозревшего Фомы: английский профсоюзный активист Лоутер, французский анархо-синдикалист Коломер, немец Фрайбергер, исключенный из СДПГ за готовность поехать в Россию.

Первые торжества

С конца октября на руководство ВЦСПС обрушился девятый вал телеграмм отраслевых профсоюзных организаций, отдельных фабрик и заводов с просьбой прислать иностранных гостей для участия в торжественных заседаниях, посвященных годовщине Октября[284]. В обращениях подчеркивалось, что это стало бы подтверждением интернационального характера Российской революции. География трудовых коллективов, жаждавших приезда гостей из‑за границы, простиралась до Туркмении и Бурятии, среди приглашающих были и весьма экзотические учреждения вроде «Винных подвалов Эривани».

Шанс заполучить иностранных рабочих имелся только у столичных предприятий и учреждений. Первый МГУ, проявивший в данном вопросе особую настойчивость, прислал даже план праздничного концерта, для участия в котором были приглашены именитые исполнители. В конечном счете по 50 делегатов выделили каждому району столицы, остальные запросы были оставлены без внимания[285]. Сто счастливчиков получили возможность принять участие в торжественном заседании Моссовета, которое прошло вечером 6 ноября в Большом театре.

Репортажи о нем в советской прессе весьма показательны – наряду с утвердившимся ритуалом официальных мероприятий открытым оставался вопрос о том, кого же считать первым среди равных. Оппозиционеры во главе с Троцким уже давно подвергались анафеме, их портреты исчезли из газет, лишь изредка появляясь в карикатурах. Но до тех пор, пока битва за власть не была окончательно выиграна, Сталин предпочитал оставаться в тени, выдвигая на первый план темпераментного Бухарина. Именно он солировал на заседании, которое открыл председатель Моссовета К. В. Уханов, – через пару лет он поддержит лидеров «правого уклона» и отправится вниз по карьерной лестнице. Уханов поприветствовал находившихся в зале представителей трудящихся всего мира, прибывших на юбилей, воспроизведя привычный нарратив: «Делегаты эти приехали, преодолев бесконечные препятствия, несмотря на полицейские кордоны и вопреки им»[286].

Собравшиеся приветствовали Бухарина как признанного лидера страны «исключительной овацией». Живописав ужасы империалистической войны («Смерч из огня, железа и удушливых газов прошел по всей планете»), он призвал готовиться к отражению новой военной угрозы. «Мы – единственная сила, которая сможет спасти человечество от этой катастрофы». Бухарина на трибуне сменил еще один будущий «правый» – лидер столичных коммунистов Н. А. Угланов[287]. Затем пришел черед иностранных гостей – слово получили Клара Цеткин, Анри Барбюс, Сен Катаяма, индус Саклатвала и ветеран Парижской коммуны Антуан Ге, которому исполнилось уже 82 года. Такой парад посланцев со всего мира должен был дискредитировать аргументы оппозиции о том, что, провозгласив «социализм в одной стране», сталинское руководство обрекло СССР на изоляцию.

В конце заседания последовала радиоперекличка с городами Советского Союза, и лишь затем из‑за кулис появились Рыков, Сталин и Ворошилов, которые, согласно газетному репортажу, ограничились «двухминутными речами»[288]. Вряд ли кто-то из иностранцев после собрания сомневался в том, что именно Бухарин после полосы внутрипартийных склок окажется политическим наследником Ленина. Ритуал и антураж заседания Моссовета захватили даже искушенного в приемах и фуршетах Теодора Драйзера, который внимал действу в ложе почетных гостей: «Было очень впечатляюще, особенно гимн в честь павших, который мастерски сыграл оркестр и который огромное собрание слушало стоя»[289]. И тут же через запятую писатель высмеивал реалии всеобщего равенства на входе в театр и выходе из него: «…все свертки и туфли нужно было оставлять у дверей и почти что в позорной давке сражаться за то, чтобы войти и снова выйти».

Вечер в Большом театре, в ходе которого иностранные гости смогли разом увидеть всех первых лиц Советского Союза, являлся счастливым исключением из череды стандартных мероприятий, до которых добиралась лишь малая толика от числа «выделенных лиц». Детальность и стройность разработанных планов, напоминавших диспозицию войск перед началом генерального сражения, компенсировались необязательностью их исполнения. Свою долю ответственности за это несли и приглашающие, и приглашаемые. Первые не могли закрыть дефицит транспорта и переводчиков, вторые не проявляли должной организованности и уклонялись от пафосных и однообразных мероприятий. На ходу придумывались ритуалы, которые могли бы захватить иностранцев. 6 ноября делегации, прибывшие по линии Крестинтерна, были приглашены в московский Дом крестьянина на «вечер смычки». Организаторы сделали ставку на экзотику: «Совершенно поражены были гости, когда на трибуне, рядом с членами советского правительства, рядом с учеными, выступили с приветствиями представители отдаленнейших окраин СССР – самоеды, лопари и др.»[290] Можно не сомневаться в том, что они появились на сцене в национальных костюмах, вполне отдавая себе отчет в серьезности своей миссии.

Одной из запланированных, но не реализованных потемкинских деревень стала идея гражданского смотра, копировавшего процедуру смотра войск перед началом парада. В сценарии октябрьских торжеств было предусмотрено, что во время демонстрации 7 ноября «отдельные делегации на автобусах объезжают колонны и районные группы»[291]. Вероятно, этот пункт не был реализован из‑за ненадежности техники или непредсказуемости погоды. Делегатам предоставили возможность мерзнуть на трибунах, которые можно было покинуть в любой момент. Забегая вперед, скажем, что шествие колонн по Красной площади продолжалось до восьми вечера и вряд ли кто-то из гостей дождался его завершения, хотя температура была вполне комфортной, достигнув двузначных чисел[292].

Возвращаясь или прибывая в Москву, далеко не все делегаты знали о том, что ждет их за рамками уже озвученной программы. Втайне готовились и ключевые резолюции Конгресса, ознакомление с ними даже доверенных лиц постоянно откладывалось. Выступая 1 ноября на совещании в Пресс-бюро, Курелла лишь приоткрыл завесу секретности: «Всем делегациям, которые сейчас находятся в поездках по СССР, дано распоряжение, что они должны вернуться в Москву 4‑го или 5‑го утром. Тогда начнется настоящая обработка всех вопросов, потому что только тогда можно пустить в ход те проекты резолюций, которые в основном уже имеются»[293].

Старт кампании по вовлечению иностранных гостей в подготовку Конгресса должны были дать собрания коммунистических фракций каждой из делегаций, которым предстояло провести «выявление актива», т. е. отбор его ораторов (включая «запасных») и членов президиума. Первыми 4 ноября в здании Исполкома Коминтерна собрались коммунисты из состава рабочих делегаций, МОПР и Межрабпома[294]. Сложность представляло собой совмещение в ходе выборов представителей делегаций двух принципов их формирования – национального и организационно-отраслевого. В результате было решено 6 ноября провести собрания по предметным категориям (эсперантисты, спортсмены и т. д.), а 8‑го утром – «по национальностям»[295].

Твердая установка на то, чтобы Конгресс прошел без сучка без задоринки, привела к тому, что задолго до его начала было определено и общее число ораторов, и их распределение по странам. Предписывалось «в распоряжении Президиума иметь ударных ораторов, каждый из которых был известным деятелем коммунистического движения: француза Вайян-Кутюрье, Клару Цеткин, англичанина Галлахера и Вилли Мюнценберга»[296]. Очевидно, они должны были закрывать бреши, если таковые появятся в ходе Конгресса. Сразу же по возвращении делегаций из поездок по стране начались инструктажи с отобранными ораторами, причем особое внимание уделялось «беспартийным и социал-демократам», а также известным лицам из числа западных интеллектуалов («Тов. Барбюс готовится совместно с Куреллой»). Руководителям групп поручался ежедневный просмотр (а фактически – подготовка) конспектов выступлений докладчиков, им предписывалось ежедневно и лично делать доклады о ходе совместной работы в Пресс-бюро Конгресса.

Встречи с первыми лицами

Приезд рабочих делегаций неизменно сопровождался торжественной встречей и массовым митингом на вокзале, в ходе которого происходил обязательный обмен приветствиями. Глава прибывшей делегации зачитывал приготовленную заранее декларацию, в которой содержался пламенный привет от рабочего класса той или иной страны. Еще до начала Конгресса в центральной прессе постоянно звучала мысль о том, что иностранные рабочие прибыли на юбилейные торжества для того, чтобы заслушать отчет советского правительства о своей деятельности. Мысль не была новой, она лишь переиначивала фразу Сталина, сказанную два года назад: «Революционная часть рабочего класса Европы считает наше государство своим детищем, рабочий класс посылает свои делегации в нашу страну не из любопытства, а для того, чтобы посмотреть, как у нас что делается, ибо они, видимо, считают себя морально ответственными за все, что мы здесь строим». Поэтому все наши государственные органы отчитываются о своей работе перед зарубежными братьями по классу. «Но, оказывая рабочим делегациям максимум доверия, наша страна тем самым завоевывает максимум доверия со стороны рабочего класса Европы»[297]. Исходя из данного тезиса, главы рабочих делегаций письменно и устно выражали желание поговорить с вождями Российской революции, тем более что практика таких встреч давно уже стала канонической.

Инициатива снизу быстро нашла поддержку «верхов». Почином стала беседа председателя Красного Профинтерна Лозовского с французской рабочей делегацией, состоявшаяся 26 октября 1927 года[298]. Несколько дней спустя на совещании в Пресс-бюро Конгресса Гей намекнул собравшимся, что иностранным гостям будет предоставлена возможность провести беседы с руководителями наркоматов и партийных органов. Пока речь шла только о втором эшелоне – Микояне, Куйбышеве, Косиоре, Кубяке и Молотове[299].

Очевидно, идея пришлась по вкусу и первым лицам. Уже на следующий день Петровский направил в ЦК список из 16 фамилий, с которыми хотели бы поговорить будущие делегаты. Сталин в нем был назван первым, затем шли Рыков, Томский, Ворошилов, Калинин, члены Секретариата ЦК ВКП(б), руководители ключевых отраслей советской экономики[300]. Естественно, сторонников оппозиции в списке не было. Не было там и Бухарина, хотя здесь вряд ли имеет смысл искать политическую подоплеку. Отвечая за Коминтерн и фактически выступая в роли «крестного отца» Конгресса друзей, он был максимально загружен подготовкой к нему, в том числе готовя собственный доклад. 3 ноября данный вопрос рассматривался на заседании Политбюро, в ходе которого было решено, с кем «целесообразно» встретиться иностранным гостям[301]. Уже на следующий день состоялись встречи зарубежных рабочих с узнаваемыми фигурами – председателем Совнаркома Рыковым и наркомом здравоохранения Семашко.

Сталин также решил не откладывать свою встречу. Он знал, что 7 ноября оппозиционеры во главе с Троцким попытаются вывести своих сторонников на улицы столицы, и готовился ко всем возможным сценариям. Вопросы, подготовленные французской, швейцарской, немецкой и даже датской делегацией, были заранее переданы в его секретариат. Выступление перед тщательно отобранной группой делегатов (80 человек из десяти стран) в зале пленарных заседаний ЦК ВКП(б) началось в восемь часов утра и продолжалось с перерывом на чай около двух часов, затем последовал перевод и свободная дискуссия. Согласно издателям сталинских сочинений, встреча продолжалась около шести часов, что не сочетается с имеющейся стенограммой.

Естественно, Сталин не смог ответить на все вопросы, что вызвало перепалку между французской и немецкой делегациями[302]. Пообещав ответить на остальные вопросы письменно, он предложил выбрать последний, предложив рассказать о работе ГПУ и хитро спросив, может быть, делегаты находят иные вопросы более интересными. Их реакция была легко предсказуема. Обратим внимание на то, что оригинальная стенограмма расходится с опубликованным текстом не только в стилистических деталях[303]. Ряд сюжетов был радикально сокращен (в приложении к настоящей книге печатается полный ответ генсека на вопрос о роли ГПУ), в нескольких местах была смягчена тональность высказываний в отношении врагов диктатуры пролетариата, чему была посвящена основная часть речи. Вряд ли, как утверждает американский исследователь, она сделала аудиенцию у генсека «обязательным пунктом программы визита для наиболее именитых иностранных гостей»[304] – подобная традиция была заложена еще Лениным сразу после завершения Гражданской войны. Что касается Сталина, то генеральной репетицией данной встречи стала его беседа с американской рабочей делегацией, которая состоялась 9 сентября 1927 года[305].

Генсек остался верен своему стилю – он по нескольку раз повторял один и тот же тезис, чтобы потом спросить у аудитории, разве она не чувствует в его словах «железной логики». Содержательный акцент был сделан на правомерности борьбы коммунистов с социал-демократией в западных странах: «Совершая Октябрьскую революцию, пролетариат СССР свергал партии II Интернационала. Может быть, это и неприятно кое-кому из социал-демократов, но это несомненный факт, товарищи, против которого смешно было бы спорить»[306]. Победа большевиков оправдывала репрессии против меньшевиков и эсеров, продолжавшиеся и в 1927 году. После уступок, сделанных на встрече трех социалистических Интернационалов за пять лет до этого, Коминтерн и стоявшая за ним ВКП(б) не готовы были сделать ни одного шага навстречу потенциальным соратникам по борьбе за интересы международного рабочего класса[307]. В своих выступлениях на партийных съездах середины 1920‑х годов и Сталин с Бухариным, и противостоявшие им оппозиционеры проявляли в данном вопросе завидное единство.

Мысль о том, что западная социал-демократия хуже либеральных партий, поскольку ее нападки на СССР более острые и последовательные, тоже не была чем-то новым, равно как и утверждение, что советские граждане в полной мере пользуются свободой мнений – в стране запрещена только пресса, выражающая интересы буржуазии. Вряд ли приглашенные на встречу делегаты узнали что-то новое, но они могли лично убедиться в том, что доводы, казавшиеся им перестраховочными штампами советских газет, со всей серьезностью произносятся фактическим лидером государства. Достаточно привести его заявление о том, что внутрипартийная оппозиция «опирается главным образом на непролетарские слои населения, которые недовольны диктатурой пролетариата». С подобным тезисом действительно «смешно было бы спорить».

Доводя до абсурда стереотипы, господствующие на Западе («Коминтерн и ВКП(б) пошли дальше, решив, что настало время перейти большевикам к питанию человеческим мясом»), Сталин наслаждался полным контролем над аудиторией, которая была буквально загипнотизирована его тоном, не допускавшим возражений. Он мог говорить все что угодно о светлом будущем Советской страны, возлагая ответственность за задержку его прихода на пассивность рабочих Европы. Отвечая на вопрос о водочной монополии (в подтексте звучало: почему пролетарское государство спаивает своих граждан), генсек завершил свою мысль несложной шуткой: «Я думаю, что нам не пришлось бы, пожалуй, иметь дело ни с водкой, ни со многими другими неприятными вещами, если бы западноевропейские пролетарии взяли власть в свои руки и оказали нам необходимую помощь»[308]. Согласно оригинальной стенограмме, завершая встречу, Сталин не только повторил известный тезис о том, что долг руководства большевиков – отчитаться перед своими зарубежными братьями по классу. Дальнейшее исчезло из газетного отчета: «Если мы чего-нибудь требуем от вас – это не благодарности, а того, чтобы вы посильнее нажимали на своих капиталистов. Посильнее. Это единственное, что только требуется. Нажимайте посильнее – это будет для нас самой большой наградой»[309].

Отчет о встрече появился в центральной прессе только 13 ноября, вероятно, потому, что был подвергнут основательному редактированию. Даже сокращенная стенограмма речи, напечатанная в двух номерах «Правды», превосходила по своему объему все вместе взятые выступления делегатов Конгресса, опубликованные той же газетой. На фоне кратких сообщений о «бесчинствах» оппозиционеров в дни юбилейных торжеств этот материал должен был показать читателям главной партийной газеты, кто является подлинным хозяином Советской страны.

Мемуары участников встречи добавляют в ее стенограмму живые краски. Один из них, мексиканский художник Диего Ривера, вспоминал тридцать лет спустя: «Сталин не пользовался никакими ораторскими приемами. Он произносил каждое слово, как будто беседуя с друзьями в неформальной обстановке. Он говорил медленно, четко артикулируя каждое слово. Некоторые из слушателей немного понимали русский. А я рассматривал лица вокруг меня и видел неподдельное и сиюминутное желание пообщаться. Во время его речи ни на одном лице я не увидел скуки или усталости»[310].

Партийный лидер запомнился участникам встречи не бездушным бюрократом и чванливым секретарем, хотя бы и генеральным, а внимательным и даже остроумным собеседником. Его помощники, готовя выступление к публикации, явно перестраховались, сгладив все острые моменты. Диего Ривера вспоминал, что последним был задан вопрос о судьбе сторонников Троцкого после их исключения из партии. Сталин пустился в пространные рассуждения:

Говоря это, по воспоминаниям Риверы, Сталин ударил кулаком по столу, как будто действительно нападал на оппозицию. Скрытый подтекст этих слов (нас бы давно убили, если было бы кому) не только отражал накал имевших место перепалок (которые лишь по привычке продолжали называть дискуссиями), но и бросал мрачную тень на растущие страхи вождя, которые вели к Большому террору.

[282] Истрати П. Исповедь для побежденных. С. 130–131. Подводя итог своим московским наблюдениям, писатель рассчитывается не только с большевиками, но и со всем человечеством: «Люди превосходят животных тем, что быстро опошляют все, что создает величие жизни».

[283] См. главу 10 «„Индивидуалы“ и травелоги».

[284] ГА РФ. Ф. Р-5451. Оп. 13а. Д. 177. Л. 260–318.

[285] «Выступление делегаций желательно, ораторы по нашему назначению», – предписывал план участия иностранных гостей в данных мероприятиях, подготовленный в Пресс-бюро Конгресса (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 30. Д. 392. Л. 264).

[286] Торжественное заседание Моссовета // Вечерняя Москва. 1927. 9 ноября.

[287] Уханов и Угланов будут расстреляны в 1937 году, Бухарин – годом позже.

[288] Самым лапидарным из докладчиков, согласно репортажу газеты, оказался Сталин: «Все нужные слова сказаны. Лучше не скажешь» (Праздник пролетарской солидарности // Известия. 1927. 10 ноября).

[289] Драйзер Т. Русский дневник. С. 111.

[290] По одному пути. На вечере смычки в московском Доме крестьянина // Вечерняя Москва. 1927. 9 ноября.

[291] РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 30. Д. 392. Л. 264.

[292] 8 ноября 1927 года в Москве был установлен абсолютный рекорд – температура воздуха достигла 12 градусов. http://www.pogodaiklimat.ru/monitor.php?id=27612&month=11&year=1927 (последнее обращение: 27.08.2024).

[293] РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 30. Д. 392. Л. 134.

[294] Пресс-бюро 3 ноября составило общую для всех фракций повестку дня. На 8 ноября планировалась встреча всех коммунистов из прибывших в Москву делегаций с Бухариным, однако данных о том, что она состоялась, в архивах не сохранилось (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 30. Д. 392. Л. 156).

[295] Там же. Л. 150, 156.

[296] 6 ноября было решено предоставить слово 25 докладчикам от делегаций, приглашенных ВЦСПС, и 20 – от прочих организаций, причем наибольшую квоту получили гости ВОКС – 4 человека. Из Германии, Франции, Бельгии и Англии должны были выступить по два человека, из остальных стран – только по одному (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 30. Д. 392. Л. 170–172).

[297] Четырнадцатый съезд ВКП(б). 18–31 декабря 1925 г.: Стенографический отчет. М., 1926. С. 20.

[298] РГАСПИ. Ф. 534. Оп. 3. Д. 236. Л. 1–71. Беседа велась на французском языке.

[299] РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 30. Д. 392. Л. 132.

[300] Там же. Л. 145а.

[301] ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Коминтерн. С. 492. Только после этого Пресс-бюро Конгресса разрешило поставить вопрос «о посещении делегациями руководителей советских и партийных учреждений» перед главами отдельных делегаций. Сроки проведения встреч были утверждены в промежутке между 4 и 10 ноября (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 30. Д. 392. Л. 156, 347).

[302] Возмущение французов вызвал вопрос, заданный немецким участником встречи с места: «Нам говорили, что все вопросы надо было подать только вчера и что новые вопросы сегодня задавать нельзя». Сталину пришлось вмешаться: «Здесь одна часть делегатов протестует, говоря, что часть делегатов захватила привилегию задавать новые вопросы… Я не возражаю против всех новых и старых вопросов» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1014. Л. 35).

[303] Там же. Л. 1–87; Сталин И. В. Сочинения. Т. 10. С. 206–238.

[304] Дэвид-Фокс М. Витрины великого эксперимента. C. 221.

[305] Беседа с первой американской рабочей делегацией // Сталин И. В. Сочинения. Т. 10. С. 92–148. Обращает на себя внимание то, что в опубликованную стенограмму этой встречи были включены вопросы самого Сталина и ответы на них американских рабочих.

[306] Сталин И. В. Сочинения. Т. 10. С. 219.

[307] См.: Ватлин А. Ю. Коминтерн. Идеи, решения, судьбы. М., 2009. С. 73–106.

[308] Сталин И. В. Сочинения. Т. 10. С. 217, 218, 233–234.

[309] РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1014. Л. 87.

[310] Rivera D. My Art, My Life. New York, 1960. P. 90.