Организованный восторг. Всемирный конгресс друзей СССР 1927 года: читать начало книги онлайн

9 ноября, уже после празднеств и накануне открытия Конгресса, состоялись встречи гостей с Бухариным и Молотовым. Первый выступал на немецком языке, и сохранился только краткий газетный отчет о его беседе, не содержавший никаких изюминок[312]. Стандартные ответы следовали на вопросы о свободе печати, сохранявшейся в СССР безработице и растущем бюрократизме, о подавлении восстания грузинских меньшевиков и последствиях того, что Великобритания теряет свое монопольное положение лидера западного мира. Согласно отчету, на встрече в Митрофаньевском зале бывшего здания Сената в Кремле (там проходил и Первый конгресс Коминтерна) присутствовало около 300 рабочих, она продолжалась около пяти часов.

Что касается Молотова, то ему достались французы и бельгийцы – подготовленный ими каталог вопросов был весьма жестким, полным ссылок на информацию, содержавшуюся в буржуазной и социал-демократической прессе, и даже (об этом пойдет речь в следующей главе) выдержек из выступлений Зиновьева и Троцкого. Второй по рангу секретарь ЦК ВКП(б) основательно подготовился (у него было больше времени, чем у Сталина и Рыкова) и, кроме того, уже имел представление о том, что обсуждалось с другими партийными лидерами. В ходе беседы он проявил завидную выдержку, не вступая в полемику с критическими заявлениями делегатов. Архивная стенограмма его ответов на вопросы делегаций (обошлось без вводного доклада) составляет более полусотни страниц и в силу своего солидного объема и нестандартного содержания не была опубликована в советских газетах[313].

Одним из первых был задан вопрос о колониальной политике Коминтерна, ответ на который Молотов увязал с решением национального вопроса в ходе Российской революции. Она «прошла через очень трудный этап развития и сохранила единство нашего государства», удержала в его орбите отдельные народы и национальности. Что касается колоний, то у местных трудящихся, в отличие от буржуазии, нет и не может быть интереса в сохранении зависимости от метрополий[314]. В этом и заключается перспектива перерастания Китайской национальной революции в революцию социальную – тезис, который отстаивала сталинская фракция в дискуссиях с Троцким и Радеком.

Вслед за Сталиным, который, по мнению ряда историков, во время своей встречи как минимум на словах «по-прежнему оставался приверженцем нэпа в деревне»[315], Молотов заявил, что наступление на частный сектор в городе и деревне будет вестись исключительно экономическими мерами, а не административным нажимом. Но тут же признал, что «право вывоза червонца у нас запрещено и считается уголовным преступлением». Вопросы становились все более агрессивными. Андре Коломер спросил: «Почему при социалистическом режиме вы допускаете такую большую разницу в жалованье между различными категориями рабочих?» Молотов предпочел не вдаваться в глубокий анализ, заявив, что «это наследие прошлого, это наследие нашей отсталости в экономическом отношении», в результате чего квалифицированные кадры получают зарплату в несколько раз больше, чем разнорабочие[316].

Социалисты Франции и Бельгии не могли обойти вопрос о преследовании в СССР своих единомышленников – членов партий меньшевиков и эсеров. На это последовал стандартный ответ: мы не амнистируем наших явных врагов, «которые готовы на любое действие против власти советов. Это те лица, которые легко делаются агентами международной буржуазии, и против них мы вынуждены бороться всеми мерами»[317]. В ту же категорию «врагов социализма» были занесены и журналисты европейских социал-демократических газет, не допущенные на празднование юбилея. Очевидно почувствовав, что интересующимся судьбой внутрипартийной оппозиции также будет дана отповедь, гости предпочли эту часть вопросов из заготовленного списка опустить.

В заключение Молотов сменил гнев на милость, подчеркнув, что рассматривает прибывших в Москву социалистов не как членов Второго интернационала: «…они тут как пролетарии, интересующиеся Советской Россией, они могут поехать и проверить любое место, проверить то, что описывается в иностранной буржуазной и социалистической прессе». Мы еще слабы, признал Молотов, «поэтому нам так важна ваша поддержка»[318]. Хотя эта фраза полностью вписывалась в доминирующий нарратив Конгресса, открывавшегося на следующий день, она звучала позитивно и даже примирительно.

Ноябрьская демонстрация и потасовки

День 7 ноября выдался в 1927 году достаточно теплым, иностранных гостей подняли в шесть утра и в предрассветных сумерках привели на Красную площадь, над которой поднимался предрассветный туман затянувшейся оттепели[319]. Им предстояло собрать все силы, чтобы под моросящим дождем от начала до конца посмотреть парад, начавшийся в девять часов утра, и последовавшую за ним демонстрацию, какой еще не видели стены Кремля: «С 11 часов утра до 7 час. 15 мин. вечера не прерывалась праздничная лавина демонстрантов»[320], двигавшаяся от Исторического музея к храму Василия Блаженного. Вряд ли кто-то из иностранных гостей отказался от возможности поприсутствовать на этом уникальном событии. Для них и сопровождающих их лиц было заказано 950 пригласительных билетов, из них «50 билетов для иностранцев-одиночек, не входящих в состав делегаций и 25 билетов служебных с правом свободного прохода через все кордоны»[321]. Помня о поздней осени и хрупком здоровье гостей, гостеприимные хозяева запланировали их пребывание на Красной площади только до 13 часов дня, после чего их стали развозить по мероприятиям, проходившим в закрытых помещениях.

На трибуну Мавзолея вместе с руководителями ВКП(б) и советского правительства поднялись знаковые деятели искусства и лидеры коммунистического движения: Клара Цеткин, французский писатель Поль Вайян-Кутюрье и мексиканский художник Диего Ривера. К выстроенным для парада войскам обратились Угланов, Бухарин и Калинин – Сталин все еще предпочитал держаться в тени. С кратким приветствием от имени Коминтерна выступил англичанин Уильям Галлахер, завершив его словами: «…если наше правительство покусится на мирную жизнь СССР, то рабочий класс Англии сделает все, чтобы превратить войну империалистическую в войну гражданскую, в социальную революцию»[322].

Иностранцы, которым были розданы заготовленные заранее плакаты на нескольких языках, могли наблюдать знакомые образы, проплывавшие перед ними:

Советские газеты и журналы пытались перещеголять друг друга в воспевании массового восторга, обращая особое внимание на настроения иностранных гостей. Масштаб шествия действительно потрясал. «Полтора миллиона демонстрантов. С 11 часов утра до 6 часов вечера четырьмя колоннами идут мимо трибуны рабочие Москвы, и все выше и выше подымается и захлестывает волна силы и радости, которые несут с собой и в себе нарядные, красочные, ликующие и торжествующие массы. Кто-то подсчитал, что в каждую данную минуту Красную площадь проходило 6000 человек»[324].

Участники Конгресса друзей сохранили множество воспоминаний об этом дне, который не оставил равнодушным даже такого флегматика и мизантропа, как Теодор Драйзер:

У Вегнера манифестация породила прямые аналогии с религиозным ритуалом: «Ничего не может сравниться с этим праздником красных пилигримов, которые в бесконечной процессии тянутся в красный Иерусалим, туда, где под стенами Кремля, в десяти ступенях от земли, в своем стеклянном саркофаге покоится Ленин, мертвый Христос революции». Писателя, прошедшего мировую войну в должности полкового врача, демонстрация военной мощи настроила на минорный лад, усиленный отсутствием слепой уверенности в правоте дела тех, кто маршировал по Красной площади: «…невероятное шествие людей, одухотворенных единым чувством. Я чувствую себя таким одиноким, как никогда ранее… Какое самоотречение, самопожертвование ради общего дела. Почему я не могу сделать этот шаг, быть полностью вместе с вами? Духовность является проклятием, она несет в себе занозу сомнения… Как я завидую вашей вере, огню ненависти, темной русской душе, которая захватывает и меня невидимой волной», побуждая схватить красное знамя и вместе с толпой скандировать революционные лозунги[326].

Обративший на себя внимание еще в предоктябрьские дни французский журналист Андре Коломер в письме своей восьмилетней дочке начинал издалека: два года назад мы с тобой были на кладбище Пьер-Лашез, где похоронены расстрелянные герои Парижской коммуны. В отличие от нее московские коммунары одержали победу, и теперь столица огромной страны окрашена в алые цвета. «Но это уже не красный цвет побежденных, не красный цвет крови, пролитой трудящимися: это красный цвет победителей, красный цвет крови, пролитой защитниками буржуазии, это красный цвет радости и красный цвет усилий, увенчавшихся победой; это красный цвет цветущей Революции, красный цвет знамен Красной армии, готовой освободить весь мир». Свое письмо, явно предназначенное не только для малышки Вивьен и ее мамы Мадлен, автор заканчивал словами: «Со слезами на глазах я спустился с трибуны для иностранных делегатов, чтобы смешаться с этим горячим революционным потоком. И я оказался среди таких же маленьких детей, как ты, которые радостно пели, подняв руки к небу»[327].

Такой же душевный подъем, но уже с классовым подтекстом, испытывал соотечественник Коломера коммунист Г. Салан: «Буржуазия убеждена, что трудящиеся массы не способны на „высокие эмоции“. Но вот Красная площадь, Кремль. Бесчисленные ряды трудящихся, идущих твердой поступью, с развевающимися знаменами, одноцветными красными знаменами… Ликование… Трудно сказать, где его больше: в рядах этого беспрерывно льющегося потока масс, или на трибунах, в рядах иностранных рабочих делегаций»[328].

Огромная масса людей, несколькими колоннами двигавшихся по центру Москвы, напоминала переселение народов, на сей раз – в светлое будущее. Иностранцам приходилось верить, что это – свободное волеизъявление московских рабочих, а не «организованная масса», о которой применительно к демонстрации 1920 года писал Карл Радек. Швед Адамсон в прямом эфире радиостанции Коминтерна рассказывал на эсперанто: «Сегодня я имел случай видеть на Красной площади почти все население Москвы, принявшее участие в торжестве. Шествие продолжалось десять часов… Можете ли вы поверить, что эти массы не поддерживают революцию и компартию? Даже архиплут откажется сказать, что эти массы так поступают под давлением»[329].

Журнал «Красная нива» опросил 12 иностранных делегатов, побывавших на демонстрации[330]. Несмотря на краткость опубликованных интервью, все они были подчинены общему шаблону: приезд в СССР изменил мою жизнь, после возвращения домой я отдам все силы на то, чтобы создать советский режим в своей стране. Диего Ривера обратил внимание на огромное количество молодых людей в колоннах демонстрантов: «Я думаю, что через 7 или 10 лет вырастет такое поколение, которое создаст совершенно новый мир. Невольно напрашивается вопрос: сможет ли новая империалистическая война помешать этому росту?.. Если буржуазный мир нападет на СССР – людской поток, который я видел в день Октябрьских торжеств, выйдет из берегов, чтобы затопить буржуазию старого мира». В той же подборке кратких интервью Вилли Мюнценберг не мог обойти вниманием свое детище: «Открывающийся конгресс друзей СССР выявит взгляды иностранных делегатов на опасность войны, на угрожающий миру пожар, который затевают господа Чемберлены… Конгресс найдет общую линию и скажет, что нужно сделать пролетариату и трудовой интеллигенции Западной Европы для ограждения СССР от возможной войны».

В своих восторгах зарубежные журналисты и писатели не забывали о том, что их репортажи должны соответствовать актуальной конъюнктуре, и речь шла не только о военной угрозе. Единство и воля миллионов, прошедших по Красной площади, противопоставлялись кучке оппозиционеров во главе с Троцким, осмелившихся устроить собственную контрдемонстрацию:

Нельзя исключать того, что десятичасовое действо имело в своем подтексте не только манифестацию единства народа и мощи государства, обращенную urbi et orbi, но и спецоперацию, рассчитанную на то, что у внутрипартийной оппозиции не окажется ни места, ни времени для проведения демонстрации или хотя бы митинга своих сторонников. «Окружение Троцкого не делало секрета из их подготовки, понимая, что они вызовут жесткую реакцию властей. Центр Москвы превратили в вооруженный лагерь… Сталин и ОГПУ заранее расставили повсюду агентов в штатском и прочих, готовых наброситься на любого оппозиционера, который бы попытался поднять плакат или выступить с речью»[332].

Рассчитывали ли троцкисты на то, что присутствие иностранцев на Красной площади придаст их акции международный эффект, неизвестно. Жена Мюнценберга Бабетта Гросс, которую вместе с большинством «индивидуалов» из Германии разместили в гостинице «Париж» на углу Тверской и Моховой, оставила описание произошедших столкновений. Е. А. Преображенский и И. Т. Смилга пробрались на второй этаж этого здания, прошли на балкон и вывесили портреты Ленина, Зиновьева и Троцкого, а затем попытались обратиться к двигавшейся в направлении Красной площади толпе. Вскоре началась потасовка у входа в гостиницу, туда ворвались милиционеры и люди в штатском, изображавшие возмущенных демонстрантов. Начались аресты, невольными свидетелями которых оказались и жившие в гостинице делегаты будущего Конгресса, «ничего не понимавшие в происходящем»[333].

По словам Гросс, среди иностранцев, так же как и среди москвичей, доминировало мнение, что подобные стычки на улицах неприемлемы и конфликты лучше разрешать в партийных кабинетах. Первый юбилей Октября должен оставаться праздничным днем в памяти всех тех, кто стал его свидетелем. Даже сторонник Троцкого Панаит Истрати, которого можно назвать главным хулителем советского эксперимента среди участников Конгресса, не смог сдержать своих эмоций по поводу грандиозной манифестации:

Далеко не все зарубежные гости могли своими глазами увидеть демонстрацию на Красной площади. Значительная часть рабочих делегаций праздновала 7 ноября в разных городах СССР. Так, французы, эстонцы и немцы находились в Костроме, большая группа делегатов находилась в Ленинграде и Харькове. Сразу же после демонстрации они отправлялись в Москву, чтобы успеть к началу Конгресса, до которого оставалось два дня.

8 ноября одна часть делегатов присутствовала при передаче на Ходынском поле 30 аэропланов Красной армии, другая – на церемонии закладки нового здания Ленинской библиотеки[335]. В этот же день состоялось учредительное заседание комитета по подготовке всемирного Конгресса друзей СССР, в его президиум вошли Г. Н. Мельничанский, Я. К. Яглом (Россия); Лоутер (Англия), Канон (Франция), Шан (Китай) и Пихокки (Германия). Пресс-бюро комитета, начавшее свою работу еще в конце октября, было утверждено в следующем составе: Гей, Вайян-Кутюрье, Ниринг, Зиверт, Фицпатрик и Ривера[336].

9 ноября в клубе Конгресса были собраны гости, прибывшие индивидуально и не входящие в состав делегаций. Таковых оказалось 80 человек, перед ними выступил Ю. М. Стеклов, один из старейших членов российской социал-демократии, занимавшийся после революции журналистской работой. Он в очередной раз изложил официальную версию о том, что инициатива созыва Конгресса исходила от английской делегации, и она встретила поддержку со стороны ВЦСПС. Докладчик привел первую статистику: в Москву приехало свыше 900 гостей из 45 стран. По итогам встречи были избраны члены комитета по подготовке Конгресса от лица «индивидуалов»: Барбюс, Ривера и вдова Сунь Ятсена[337]. Все необходимые формальности были соблюдены, и, хотя «русские товарищи» уже давно сидели за подготовкой резолюций будущего Конгресса[338], подразумевалось, что они будут выработаны иностранными участниками только в ходе его работы.

Глава 6

Против течения

Не вдаваясь в детали внутрипартийного конфликта середины 1920‑х годов, сосредоточим внимание на том его аспекте, который имеет прямое отношение к Конгрессу друзей СССР 1927 года. Речь идет о возможности построения социализма в одной отдельно взятой стране. В первом приближении спор об этом казался беспредметным – все помнили фразу Ленина о том, что «мы и начали наше дело исключительно в расчете на мировую революцию»[339]. Однако шли годы, большевики удержали в своих руках государственную власть, стали хозяевами огромной страны, но так и не смогли сделать свою модель привлекательной для внешнего мира. Более того, советская пропаганда и Коминтерн как «генеральный штаб мировой революции» продолжали отстаивать установки ортодоксального марксизма, хотя практика и внешней, и новой экономической политики с каждым годом вступала с ними во все более явное противоречие.

Теория и практика «социализма в одной стране»

Вопрос о том, может ли быть построен социализм в СССР без государственной поддержки западного рабочего класса (т. е. без новых приступов и побед мировой пролетарской революции), ставила сама жизнь, и, естественно, власти не могли давать на него отрицательного ответа[340].

Этим «цугцвангом» воспользовался вначале Троцкий, затем его эксплуатировала «новая оппозиция» во главе с Каменевым и Зиновьевым и, наконец, «объединенная», собравшая всех соратников Ленина, отлученных от власти. Потерпев очевидное поражение от сталинского секретариата в кадровой сфере, она попыталась взять реванш на излюбленном для эмигрантского большевизма литературном, т. е. публицистическом, фронте. В самом кратком изложении ее позицию можно было выразить так: сосредоточиваясь на внутренних задачах, руководство ВКП(б) отказывается от своей всемирной миссии, от освященного Марксом и Лениным принципа пролетарского интернационализма.

Для того чтобы отрицать этот тезис, нужны были серьезные аргументы. Еще до открытого столкновения с «новой оппозицией» Сталин стал всячески подчеркивать ту роль, которую играет международный рабочий класс в защите Советской России. «Первый союзник, основной наш союзник – это пролетариат развитых стран. Передовой пролетариат, пролетариат Запада – это величайшая сила и это наиболее верный, наиболее важный союзник нашей революции и нашей власти… Мы имеем его косвенную, его моральную поддержку, цены которой нельзя даже назвать, которая неоценима, – до того она важна, эта помощь»[341].

[312] Беседа т. Бухарина с иностранными рабочими делегатами // Правда. 1927. 11 ноября.

[313] Молотов сообщил издателям бесед партийных вождей с иностранными рабочими, что не планирует ее публикации (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 30. Д. 371. Л. 260).

[314] РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 212. Л. 3, 15.

[315] Павлюченков С. А. В поисках выхода из нэпа // Россия нэповская. С. 448.

[316] РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 212. Л. 23, 32–33.

[317] РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 212. Л. 41.

[318] Там же. Л. 49, 51.

[319] «Площадь как широкая степь расстилалась перед Кремлевской стеной с могилами революционеров, с лобным местом Ивана Грозного, как будто она являлась кулисами мрачной шотландской баллады» (Wegner A. Fünf Finger über Dir. S. 26).

[320] На Красной площади // Правда. 1927. 9 ноября.

[321] РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 30. Д. 392. С. 264.

[322] На Красной площади // Известия. 1927. 10 ноября.

[324] Десятый Октябрь // Красная нива. 1927. № 47. С. 8.

[326] Wegner A. Fünf Finger über Dir. S. 29, 118–119. Уже в сумерках Вегнер с женой присоединились к одной из колонн демонстрантов, чтобы самим пройти по Красной площади. «Уже после первых шагов нас охватило чувство редкого счастья. Наши ноги сами собой стали двигаться в такт с другими, нас как будто охватило опьянение народной массы, отказывающейся от собственного „я“ в пользу всеобщего» (Ibid. S. 34).

[327] О том, что Коломер передал письмо для публикации, свидетельствует не только пафосный стиль и размер газетной статьи, но и тот факт, что в архиве сохранился его рукописный оригинал (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 30. Д. 392. Л. 173–176).

[328] ГА РФ. Ф. Р-5283. Оп. 8. Д. 26. Л. 39. Салан являлся студентом-медиком.

[329] Там же. Л. 23.

[330] Глазами иностранцев // Красная нива. 1927. № 47. С. 14.

[332] Коткин С. Сталин. Т. 1: Парадоксы власти. 1878–1928: В 2 кн. Кн. 2. М., 2025. С. 325–326.

[333] Gross B. Willi Münzenberg: eine politische Biographie. S. 281.

[335] РГАСПИ. Ф. 539. Оп. 2. Д. 228. Л. 15.

[336] Сегодня открывается Всемирный конгресс друзей СССР // Известия. 1927. 10 ноября.

[337] Сегодня открывается Конгресс друзей СССР // Вечерняя Москва. 1927. 10 ноября.

[338] Первый проект резолюции, подготовленный в агитпропе ИККИ, датирован 29 октября, он значительно отличается от окончательного варианта, например, в нем используется обращение «Братья!» (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 30. Д. 371. Л. 238–241). Через день Петровский направил проекты двух резолюций Рыкову и Томскому, специально попросив «проявить максимальную быстроту, так как, само собой, резолюция будет предложена не нами, а одной из делегаций» (Там же. Л. 251). Вероятно, именно их обсуждали члены Политбюро ЦК ВКП(б) 3 ноября 1927 года. См. замечания Рыкова в документальном приложении.

[339] Ленин В. И. ПСС. Т. 42. М., 1970. С. 1.

[340] «Можно ли вообще построить собственными силами социализм в нашей стране, отсталой в технико-экономическом отношении, при условии сохранения капитализма в других странах на более или менее продолжительный период?» – вопрошал Сталин московский партийный актив 9 мая 1925 года, накануне дискуссии с «новой оппозицией» (Сталин И. В. Сочинения. Т. 7. С. 109).

[341] Сталин И. В. К вопросу о пролетариате и крестьянстве. Речь 27 января 1925 г. // Там же. С. 26.