Тимофея.
Без сознания он выглядел иначе, чем спящий. Я видела это раньше, на других пациентах, и
всегда знала разницу. Сон расслабляет. Наркоз, это другое, это временное отсутствие, тело
здесь, а человека нет.
Его лицо было закрытым так, как не бывало даже в самые глухие ночи, когда он лежал и
смотрел в потолок. Взяла скальпель.
И вот тогда, в этот конкретный момент, когда инструмент лег в руку и все вокруг стало тем
особенным операционным миром, где нет ничего лишнего, только задача, только работа, я
почувствовала, что сейчас заплачу.
Не заплакала.
Запретила себе так же жестко, как запрещала дрожать рукам. Слезы в операционной — это
конец. Это значит, что ты перестала быть хирургом и стала кем-то другим, кому здесь не
место. Пока он лежит на этом столе, я хирург. Только хирург. Остальное потом.
Начала работать.
Рана была сложнее, чем выглядела снаружи. Пуля прошла наискось, задела нижнее ребро — скол,
не перелом, это хорошо, застряла в мягких тканях, не дойдя до органов. Повезло. Его везение
было каким-то отдельным, личным, упрямым, как и все остальное в нем.
Сомов работал рядом тихо и точно. Петрова подавала инструменты без задержек. Я работала и
разговаривала с ним. Вслух, тихо, почти под нос, так что Сомов, наверное, слышал, но делал
вид, что нет. Я не планировала этого, просто в какой-то момент поняла, что говорю, и не
остановилась.
— Ты мог бы сказать мне, — сказала, не прекращая работать. — Просто сказать. Я бы не стала
делать глупостей. Я хирург, я умею держать информацию внутри, это часть профессии.
Он, разумеется, не ответил.
— Я бы разозлилась, — продолжила. — Скорее всего, очень разозлилась. Но это лучше, чем три
дня ходить и думать про Алину с ее журналами.
Сомов деликатно кашлянул. Я не обратила внимания.
— Ты мог бы доверять мне чуть больше. Я понимаю, что ты двадцать лет никому особенно не
доверял, это видно, это буквально написано на тебе. Но я не тот человек, который выдаст
лишнее. Ты должен был это понять к третьей неделе как минимум.