ее головы.
Несколько долгих секунд, как бывают долгими секунды, когда думаешь быстрее, чем движешься.
Я читал его, он читал меня. Мы оба понимали, что следующее движение решает все.
Марина поняла раньше, чем я успел подать знак.
Она просто резко, всем весом, осела вниз, как падает человек, которому внезапно стало
плохо. Противник не ожидал, его захват соскользнул, он инстинктивно потянулся за ней, и в
этот момент открылась линия.
Я уже шел через дверной проем.
Он успел среагировать, выстрел был одиночным, приглушенным, с глушителем. Я почувствовал
удар в левый бок, там, где три недели назад уже был осколок, где шов затянулся совсем
недавно. Боль пришла не сразу, на долю секунды позже удара, это знакомо, так работает тело в
бою, дает время закончить.
Закончил, скальпель вошел в горло, хлынула теплая кровь. Потом ноги перестали держать. Я
осел на пол подсобного помещения, успев опереться спиной о стену. Бок горел.
Дышать было неприятно, не критично, но неприятно, и это давало информацию, которую я
немедленно обработал: легкое, скорее всего, не задето, иначе дышать было бы хуже. Сквозное
или нет, не знаю, не видно.
Марина была рядом уже в следующую секунду. Она опустилась, руки сразу нащупали рану,
быстро, без суеты. Хирург. Даже сейчас, даже здесь хирург прежде всего. Она прижала что-то к
боку, я не смотрел что, смотрел на ее лицо.
Лицо у нее было собранным и белым как мел.
— Держись, — сказала она. Тихо, твердо, глядя на рану.
Почувствовал, как что-то поднимается внутри, не совсем уместное в данных обстоятельствах,
но настоящее.
— Я слышал это уже однажды, — сказал я. Голос вышел хрипловатым. — Держался.
Она подняла взгляд. Посмотрела на меня одну секунду, только одну и в этом взгляде было
столько всего, что я не стал перечислять. Потом снова опустила глаза к ране.
— Не остри.
— Стараюсь.
— Стараешься плохо.