испуга, а намеренно, вкладывая в него все, что есть. Ладонь накрыла рот раньше, чем я успела
набрать воздух для второго.
Их было двое.
Первый держал крепко, профессионально, без лишних движений сзади. Именно так держат люди,
которые делали это много раз и знают, что борьба только тратит силы. Второй стоял напротив и
смотрел на меня.
Спокойные, деловые, совершенно пустые глаза над маской. Такие глаза я видела однажды у
пациента с диссоциативным расстройством. Только там за пустотой было что-то сломанное. Здесь
не было ничего. Просто работа.
— Тихо, — сказал второй. Негромко, без угрозы в голосе. Именно это было страшнее всего: он
не угрожал, он констатировал. — Идешь с нами, не шумишь, и все закончится быстро.
Я не шумела.
Не потому что испугалась, хотя испугалась, это было бы глупо отрицать, страх это нормальная
физиологическая реакция на угрозу жизни, я знаю это как врач и почувствовала это как
человек. Но шуметь было некому: архив пустой, толстые стены, лампа мигает. Крик уже был.
Либо услышали, либо нет.
Меня провели через техническую дверь в глубине архива, которую я за несколько лет работы не
замечала ни разу. За ней был короткий коридор и небольшое подсобное помещение, какие-то
трубы вдоль стен, старые ведра в углу, одна лампочка под потолком без плафона. Пахло
сыростью и металлом. Первый вошел следом, закрыл дверь.
— Ждем, — сказал второй. Снова без интонации, достал телефон.
Я стояла у стены и смотрела на них. Руки они не связали, видимо, сочли лишним. Правильно
сочли: куда я пойду отсюда. Первый встал у двери, второй набрал сообщение, убрал телефон в
карман халата.
Белые халаты, маски, они вошли как персонал, спокойно, в рабочее время, когда хозяйственные
ворота открыты для поставщиков. Кто-то подготовил это заранее. Кто-то знал расписание, знал
архив, знал, что здесь внизу редко бывают люди.
Информатор внутри. Эта мысль прошла быстро и четко, как хороший диагноз. Потом пришла
другая мысль. Совершенно не та, которая должна была прийти в такой ситуации.
Я подумала о Тимофее.