На третьем круге в зал вошла Маслова.
Я не слышал шагов, просто поднял взгляд и она уже стояла у дверей с картой в руках. Белый
халат, волосы убраны, лицо сосредоточенное. Она кивнула Геннадию Петровичу, он кивнул в
ответ и деликатно направился к тренажерам в дальнем углу.
— Продолжайте, — сказала Маслова. Не мне. В воздух. Общее указание.
Я продолжил.
Она смотрела на то, как я иду. Профессионально, внимательно, с тем же выражением, с которым
смотрела на рентгеновские снимки: не на меня, а сквозь меня, оценивая что-то внутреннее.
Это я уже знал и привык. Привык и к тому, что ее взгляд почему-то ощущается иначе, чем
взгляд Геннадия Петровича, хотя технически оба смотрят на одно и то же. Я прошел мимо нее
туда и обратно.
— Хорошо, — сказала она, делая пометку. — Темп нормальный. Как бедро при нагрузке?
— Тянет в крайней точке шага.
— Это нормально на этом этапе. Покажите полный шаг, не щадите.
Я прошел еще раз, не щадя. Тянуло ощутимо, лицо оставил спокойным.
Маслова смотрела, потом сказала:
— Геннадий Петрович, добавьте упражнения на разгибание. И уменьшите длину шага на первой
неделе.
— Понял.
Она снова открыла карту. Я остановился у брусьев, дал отдых бедру, смотрел на нее. На
профиль, на то, как она читает, чуть сдвинув брови. На прядь, выбившуюся из пучка и лежащую
вдоль шеи. Она не замечала, что я смотрю, или делала вид.
С Семеновой все было просто.
Молодая медсестра заходила, улыбалась, говорила много и ни о чем, смотрела с тем открытым
восхищением, которое не требует никакого ответа. Семенова была красивой девочкой, я это
видел так же, как видел любой другой факт: объективно, без реакции. Мне было про нее все
понятно с первой минуты. Понятное не интересует.
Маслова была непонятной.
Именно это держало меня последние десять дней крепче, чем любой физический якорь. Я мог
просчитать любого человека в первые минуты разговора. Это не хвастовство, это