закрыла дверь, положила карты на стол. Внутри было что-то. Неприятное, острое, совершенно
неуместное.
Я назвала это профессиональным беспокойством. Новая медсестра не должна отвлекать сложного
пациента, это влияет на режим. Это обоснованная рабочая озабоченность. Сказала себе это
четко и убедительно. Почти поверила.
К обеду Семенова уже знала по именам всех пациентов, помнила, кто какой чай предпочитает, и
успела трижды заглянуть в третью палату по делам разной степени необходимости. Я фиксировала
это боковым зрением, продолжая работать. Оля наблюдала за мной с осторожностью человека,
который чувствует грозу, но не знает, с какой стороны ударит.
После тихого часа я шла с обходом. Третья палата была второй в списке. Соколова была там.
Она сидела на краю стула у кровати Николаева, не на краешке, а свободно, развернувшись к
нему корпусом и рассказывала что-то про своего кота, который разбил любимую кружку. Тимофей
лежал, смотрел на нее. И на лице у него было выражение, которого я прежде не видела.
Не холодная оценивающая прищуренность, с которой он смотрел на весь мир. Была просто
легкость и расслабленность. Он слушал необременительную болтовню молодой красивой женщины, и
ему было несложно.
Я вошла.
— Алина, у вас процедуры по второй палате не закрыты, — сказала ровно, не глядя на нее
дольше секунды.
Она встала легко, без смущения, снова улыбнулась Тимофею:
— Потом расскажу, чем дело кончилось.
— Интригуете, — ответил он.
Она вышла, я открыла карту, взяла ручку. Почувствовала на себе взгляд и не подняла головы.
— Обход. Как бок?
— Нормально.
— Терпимо или нормально?
— Нормально, — повторил он. В голосе была усмешка. — Учла разницу.
— Встать можете?
— Да.
— Покажите.