профессиональный навык, отточенный двадцатью годами разведки. Мотив, страх, ложь, желание. Я
видел.
С ней я видел слои.
Верхний был доктор Маслова. Твердая, точная, непробиваемая. Этот слой был настоящим, не
маской. Она действительно была такой. Но под ним — что-то еще.
Женщина, которая давно решила, что некоторые вещи ей не положены. Которая смотрит на
Семенову и думает что-то, что не позволяет себе додумать до конца. Которая замирает на долю
секунды, когда я говорю что-то не по-пациентски, и тут же берет себя в руки с такой
скоростью, что другой бы и не заметил.
Я заметил. Именно на четвертом круге я потерял равновесие.
Не ожидал, бедро прошло нормально, но при развороте нога чуть подвернулась, и центр тяжести
ушел резко, неприятно. Я успел сделать шаг в сторону, но шаг вышел неверным, и меня повело.
Маслова оказалась рядом раньше, чем я успел понять, как. Ее рука перехватила мое
предплечье, вторая ладонь уперлась в плечо — крепко, без паники, с тем же профессиональным
автоматизмом, с которым она делала все.
Я выровнялся. Занял две секунды. Но я держал ее руку. И она не убирала свою. Одна секунда.
Может, чуть больше.
Почувствовал, как напряглись ее пальцы, не чтобы держать меня, я уже стоял устойчиво, а как
будто она сама удерживала что-то внутри. Потом она отступила на полшага. Убрала руку,
опустила взгляд в карту.
— Осторожнее при развороте, — сказала, профессиональным ровным голосом.
— Учту.
Геннадий Петрович подошел, что-то сказал про технику поворота. Маслова кивала, делала
пометки. Я слушал физиотерапевта, смотрел на нее и думал об этой секунде. Одна секунда
промедления. Для хирурга с ее рефлексами это был вечность.
Она вышла через пять минут. Коротко, деловито: хорошая динамика, продолжайте по программе,
дверь закрылась тихо.
Геннадий Петрович поставил меня к шведской стенке и объяснил следующее упражнение. Я
выполнял, считал повторения, дышал ровно.
И думал о теплой твердой ладони на предплечье. О том, как она отступила на полшага — не