— Вроде, пятнадцатого-шестнадцатого?
— Правильно, — согласился Всехсвятский. — Я даже могу уточнить: вы были там с вечера пятнадцатого и до обеда семнадцатого ноября. Пятнадцатого ноября утром вы были в Москве, а восемнадцатого утром уже в Ленинграде. Правильно?
— Да уж наверное правильно, раз вы говорите. Вы, небось, все проверили, а я ведь так, по памяти. Мог и ошибиться.
— Ну, конечно, с кем не бывает! — согласился Всехсвятский. — Но все-таки следовало это нам сказать. Потому что у нас сразу недоразумение может возникнуть: что же это такое, один из звонков ваших к Соколовским как раз был, как тут по бумагам значится, шестнадцатого ноября. Неужели же вы по междугородному телефону звонили?
Яковлев опять заволновался.
— Да не могло этого быть, товарищ следователь! — забормотал он. — Стану я с междугородной по такому делу звонить! Это Соколовская что-то перепутала, наверное. Никак этого быть не могло, ну просто никак.
Всехсвятский смотрел на него с сомнением.
— Думаете, значит, ошибка?
— Наверняка ошибка! — обрадовался Яковлев. — Посудите сами: зачем я с междугородной буду по такому делу звонить?
— Ну, а может, кто-нибудь другой за вас позвонил?
— За меня? Кто ж за меня звонить будет? Я никому... а впрочем... Бог его знает, может, и мог я позвонить из Москвы по автомату. С вокзала, если...
— Возможно, возможно, — сказал Всехсвятский. — Слушайте, Яковлев, сколько лет вашему сыну?
— Мой сын тут при чем? — жалобно сказал Яковлев. — Товарищ следователь, я ведь не отказываюсь, не отрицаю. Я виноват, я звонил, я и отвечу по всей строгости. Что уж тут!
— Так сколько, значит, лет вашему сыну?
Всехсвятский ждал ответа, положив руки на клавиши машинки.
Яковлев поежился и сказал:
— Пятнадцать ему, пятнадцать, еще мальчишка совсем. Школьник он, товарищ следователь, в восьмом классе учится.
— Хорошо учится?
— Эту четверть не так хорошо закончил — тройки были. А раньше без троек учился, товарищ следователь. И в самодеятельности участвовал. Артистом хочет быть, понимаете ли. Говорят, способный парнишка. Я ничего, я не запрещаю. Ну, сейчас у него, что называется, переходный возраст, трудный, и, конечно, он несколько лет был без отца... Мы с женой ему сознаем, товарищ следователь. Надо сознавать парнишке, все-таки это трудное дело — пятнадцать лет, я и про себя...
Он внезапно замолчал и вытер пот. Всехсвятский смотрел на него по-прежнему сочувственно:
— Зачем же, Яковлев, вы сказали, что это вы звонили Соколовским? Ведь не вы это звонили, а сын ваш... развлекался.
— Сын... Да нет, товарищ следователь, почему же... Это я звонил. Зачем бы сын...
— Эх, Яковлев, Яковлев!
— Ничего вы, товарищ следователь, не докажете. Только вот тот звонок, шестнадцатого — так, может, я и позвонил, просто забыл потом...
— Эх, Яковлев!
— Да и зачем я стал бы его выгораживать, посудите сами! Мне вы срок дать можете — я уголовный кодекс смотрел, до двух лет можете дать, по статье... забыл сейчас, какая статья...
— Эх, Яковлев!
— И вообще, товарищ следователь...
Они оба замолчали. Потом Всехсвятский спросил: