Дело о телефонных звонках: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

X

Всехсвятский просмотрел протоколы всех сегодняшних допросов, потом записал на библиотечной карточке:

1. Яковлев. К. не знает.

2. Надя Углова.

а) К. знает.

б) Знает его знакомых.

в) Я. не знает.

г) Говорит про тел. зв.

3. Баскаков. Не знает Я., не знает про тел. зв.

Он повертел в руках карточку, потом позвонил, чтобы привели Костурича, и стал наводить порядок у себя на столе.

Надя Углова знала про Костурича все и обо всем судила весьма неожиданно. По ее мнению, в незадачливой судьбе Костурича виновата только одна женщина: его собственная жена. До женитьбы все было, как надо. А тут человек попал в чуждое окружение, не смог приладиться и в результате спился.

— Семья Соколовских — такая, знаете, буржуазно-порядочная семья. А он не может ужиться с такими людьми. Он, правда, свою мать не очень ценит — может быть, он и прав, но не в этом дело! — но все-таки, по-моему, ему ближе даже такой уклад, как у его матери... Он особенная натура, Алик, его надо понимать, а кто мог его понять у Соколовских? Эта Алла! Ей только одно и нужно было — чтобы он деньги зарабатывал! Она его эксплуатировала!

Всехсвятский слушал Углову с интересом.

— Но ведь он попал в заключение за эту историю с ларьком еще до своей женитьбы?

— Вы что, думаете, он тогда был огорчен? Плохо вы понимаете нынешнюю молодежь! Он считал, что он школу жизни проходит. Он... ему главное самим собой оставаться, Алику. И среди кого угодно он останется самим собой, а к Соколовским ему надо было подлаживаться, и он не выдержал. Я знала, знала, что так и будет!

Во все время допроса она курила трубку — занятие, которое требует вдумчивости и неторопливости: между тем все ее движения, мимика, фразы резались какими-то молниеобразными зигзагами.

— Почему Костурич тогда ушел, оставив ребенка, не вспомните ли? — спросил Всехсвятский осторожно. Он так и думал, что этот вопрос ее обидит. Она взметнулась, как восклицательный знак: она не видит в этом ничего удивительного, ребенок к ней привык, они старые друзья, что ж он, пришит к сыну, что ли?.. Куда он пошел? Откуда ей знать, она не привыкла спрашивать у людей отчета, мало ли куда ему могло понадобиться, ушел и ушел; это самое отвратительное, когда человека все время спрашивают: куда, зачем? За ним никто не заходил, ему не звонили? А если звонили? Да, кажется, звонили — ну и что? Мало ли какие могли быть причины, ведь мы все-таки взрослые люди... Не знаете ли, кто звонил, по какому по... Не знает она, она не подслушивает телефонных разговоров, она считает, что если человек отворачивается и понижает голос по телефону, то это делается не для того, чтобы его лучше расслышали те, кто в комнате. А Алик сперва спрашивал: это кто, это кто? — а потом понял, видно, и тогда стал тихо говорить, а потом сказал: «Я сейчас сам приеду!» — это уже громко сказал и повторил: «Еду! Еду!»

Конечно, она не знает, кто это мог быть, хотя она и знает всех Аликовых знакомых, потому что она ему действительно близкий человек — нет, пусть он не смотрит с таким выражением, близость может быть и не такая, как он думает; нет, этих людей она никогда не видела (он предъявил ей три фотографии, среди которых была и яковлевская), она не ошибается, у нее память на лица — она художник-шрифтовик, на худкомбинате много зарабатывает, а Алик был гораздо способнее, чем она, но связался с этой геологией, а потом читал какому-то старому дураку... Нет, сам он никому не звонил... Ее попросил позвонить Жукову перед самым уходом, но Жукова не было дома. Да, Жукова она знает — ну, у этого деньги есть, он ведь все поделки, что ребята делают, среди своей клиентуры сбывает. Вот это мужчина для Соколовских — порядочный, приличный, с заработком. Нет, сам Жуков не работает с камнем — это ведь дело засасывающее, и потом все-таки кое-что нужно для этого, кроме старательности... В стерильной атмосфере искусство не зарождается...

Всехсвятский думал, что мог бы ее зарисовать — комбинация из углов до сорока пяти градусов, очень нетрудно и очень современно. А если пририсовать шляпку — получится иллюстрация к Диккенсу.

Яковлев не был многословен. Он не опознал никого на трех предъявленных фотографиях (одна — Костурича), он никому не рассказывал про свои телефонные звонки — и зачем бы? — он готов ответить по всей строгости... Всехсвятскому он показался не таким хлопотливым, как в прошлый раз, но более озабоченным. И опять подивился Всехсвятский, что этот человек в трезвом уме и твердой памяти звонил и угрожал.

Допрос Баскакова, «мужа Марьи Николаевны», не дал никаких видимых результатов. Он был трезв, уныл и, казалось Всехсвятскому, внутренне примерялся: а не попросить ли у следователя на маленькую? И понимал, что нельзя, но бредовая эта мысль вилась вокруг него во все время допроса. Был он похож на пощипанного петушка, который все еще хорохорится; тщедушное тело, посиневшее, в кулачок сжавшееся лицо, свалявшиеся вокруг плеши волосы, по виду и цвету похожие на войлок, но голову он еще вскидывал. Кроме идеи — а не попросить ли?.. — у него была еще одна: моя Марья Николаевна... Произносил он это имя с гордостью и горечью: моя Марья Николаевна этого бы не позволила... моя Марья Николаевна жалеет всех, она дает заработать...

Конечно, он не звонил Соколовскому, он и не знал даже, кто такой Соколовский. Знал, что у Алика есть тесть, но кто таков — не знал, ему и ни к чему было, он лично никогда под судом и следствием не был, даже свидетелем никогда не был, и если бы не вино, то, может, он бы и теперь работал, ведь раньше он какой работник был — наладчик! И за него самая хорошая девушка пошла в его деревне — вот Марья Николаевна его. И она первое время все просила: уедем, говорит, обратно в деревню, там у нас хорошо — а там у нас и правда хорошо. А я, дурак такой, все за этот город держался — а зачем, спрашивается, держался? А потом я говорю: ну, Мария, давай, что ли, в деревню? — а она говорит: нет уж, говорит, чего я теперь там делать буду, тут я завотделом гастронома, а там в сельмаге, что ли, буду торговать? А он знает, почему она не едет, и все пошло у них наперекосяк. Да нет, этих вроде он никогда не видал (опять три фотографии с Яковлевым в середине), нет, и по телефону он не звонил Алику в тот день, хотя Алик тоже его спрашивал: это ты мне звонил? А чего он будет ему звонить, народу у гастронома и так хватает: есть кого угостить! Ну, уж когда его встретили — другое дело, раньше Алик угощал, когда был при деньгах, а тогда у него самого деньги были — он его и позвал, забыл, что он такой невыдержанный. Другой человек выпьет, ну, пошумит немного, а потом уберется куда-нибудь, а этот уйдет — и вернется, уйдет — и вернется, и все ему мало, и еще руками размахается. Вот и домахался до драки — уж он и не помнит, как эта драка получилась. Может, и тот полез спьяну — вроде все выпивши были уже.

Всехсвятский собрал все протоколы и пошел в машбюро:

— Анечка, любчик, напечатайте мне вот это. Четыре экземпляра.

Анечка, новая машинистка, хихикнула и сказала:

— Как вы смешно говорите!

— Я одессит, Анечка, а это значит... Медея Перикловна, подтвердите этой гражданочке, что я одессит.

Медея Перикловна сказала серьезно:

— Товарищ Всехсвятский в самом деле одессит.

Анечка сложила руки на столе и сказала: