Смерть на Кикладах. Сборник детективов №4: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Платить не нужно, — подумав, сказал Смолев. — Возьмем вином, он будет только рад, да и мы не в убытке. Я сам с ним поговорю. Все?

— Все! Вы бы только знали, босс, какой суматошный день выдался, просто голова кругом!

— Ты прекрасно справилась, вот и молодец, а теперь, пожалуйста, загляни в телефонную книгу острова и найди мне номер профессора Джузеппе Морозини, — попросил Алекс, встав из кресла и собираясь уходить. — Это сотрудник Венецианского музея в Кастро. Джеймс попросил его пригласить сегодня на ужин. Я позвоню ему сам.

Пока Катерина разыскивала номер, Смолев, облокотившись на стойку, быстро просматривал на айпаде страницы, помещенные им в закладки. Одна статья называлась: «Первый латинский патриарх Константинополя». Он пробежал глазами текст первых трех абзацев:

«Томмазо Морозини — в 1204 г. после взятия Константинополя крестоносцами — был выбран первым Патриархом Константинопольским и занимал этот пост до 1211 года. Сначала его избрание было оспорено Папой Римским Иннокентием III как неканоническое и понижающее престиж Латинской Церкви, но уже 29 января 1205 года папа был вынужден признать Морозини Патриархом Константинопольским.

После данного им обета уважать права Венеции и папства в Константинополе Морозини 30 марта 1205 получил достоинство Патриарха Константинопольского и 20 августа 1206 короновал императора Генриха I Фландрского на престол Латинской Империи.

Томмазо Морозини во всём руководствовался интересами Венеции. Его отношения с двором императора Генриха I Фландрского были напряжёнными из-за обвинений его в хищениях из казны Собора Святой Софии в Константинополе и, главным образом, назначения Патриархом представителей венецианского духовенства на более высокие церковные должности».

«Интересно девки пляшут!», как сказал бы генерал Манн, — усмехнувшись, подумал Смолев, убирая электронный гаджет в карман. — И тут не без коррупции… Родственник или однофамилец нашему синьору Джузеппе? Очень любопытно будет с ним побеседовать! Да и с синьором Гольдони тоже! Прямо великосветский раут намечается!»

— Вот его телефоны, босс, пожалуйста! — старший администратор выписала из справочника на листок бумаги требуемые телефоны и протянула хозяину виллы.

— Есть? Отлично.

Катерина закрыла телефонный справочник и попыталась убрать его на полку, как оттуда вдруг высыпались несколько небольших квадратных листочков бумаги с пометками. Увидев их, девушка словно что-то наконец вспомнила и, всплеснув руками, произнесла в спину Алексу, который уже двинулся вверх по лестнице в сторону галереи:

— Так вот что я хотела вам сказать, босс! Вам же из полиции звонили сегодня! Совета вашего хотели. Сержант Дусманис сказал по секрету, что дело какое-то очень важное…

— Еще перезвонят, — пожал плечами безмятежно Смолев и было развернулся, собираясь покинуть «мостик», на котором и так снова слишком задержался, как слова, произнесенные затем старшим администратором, заставили его остановиться.

— Они уже перезванивали, босс, — тихо сказала Катерина и добавила еще тише, виновато опустив глаза: — двенадцать раз!..

Часть пятая

Позднему звонку Смолева вконец вымотанный и отчаявшийся начальник уголовной полиции обрадовался, как долгожданному подарку судьбы. После тщетных попыток в течение дня разыскать владельца виллы «Афродита», что мог бы дать ему, как не раз уже случалось ранее, толковый совет, Антонидис несколько часов провел вместе с экспертами на месте двойного преступления в замке Базеос. И как ни крути, а похвастаться старшему инспектору было нечем. И это еще мягко сказано: расследование, начинавшееся так энергично, после самоубийства старика-смотрителя застопорилось окончательно. Тонкая ниточка, которая, как показалось Антонидису, вела от Дионисиади к возможным преступникам, оборвалась в тот самый миг, когда этот полоумный старик — нервы старшего инспектора к вечеру почти совсем сдали — шагнул с крыши.

После того, как тело смотрителя увезли в морг, а кинологи с собаками отработали свою часть, исследовав каждый клочок земли в радиусе трехсот метров вокруг здания и не нашли ничего, даже следов пропавшей обуви с ног первого погибшего, — за дело взялись эксперты отдела уголовной полиции. Методично, камень за камнем, плитка за плиткой, уровень за уровнем, коридор за коридором, — они обследовали все помещения замка, который оказался очень просторным, кельи и ниши, комнаты и залы на разных этажах. Не осмотрели только подвал — он оказался закрыт, отложили до приезда владельцев. Не взламывать же двери, в самом деле!

Отдельное внимание по просьбе старшего инспектора эксперты уделили крыше, откуда спрыгнул Дионисиади. Но результат был не лучше, чем у кинологов. Одним словом — ничего! Абсолютно ничего такого, что могло бы навести на след возможных преступников или пролить свет на личности погибших и мотивы их действий. Все экспонаты, составляющие экспозицию замка, соответствовали описи и находились на своих местах уже не один десяток лет. Для уточнения этого пришлось связаться с представителями собственника в Афинах и провести час в общении по телефону. Совершенно ошарашенный всем происходящим в замке представитель, консультируясь параллельно с кем-то по мобильному, подтвердил, что все экспонаты старые и хорошо ему известны. Не считая картин художника Пантелиса Зографоса, выставка которых должна открыться со дня на день, но и здесь присутствовала опись, а все картины были на месте, ни одна не пропала.

Да и к слову сказать, акварели как акварели. Антонидис после дела с кражей полотен импрессионистов разбирался в живописи достаточно, чтобы понять, что эти акварели, несмотря на их яркие краски, не являются такими же шедеврами мирового искусства, как картины маслом кисти Пикассо, Моне или Ренуара. Прекрасные акварели, изображающие древние строения на острове целиком и по частям: Кастро, тот же Базеос, другие замки, сторожевые башни и живописные развалины — и только-то. Около тридцати работ, приятных глазу. Но что это дает следствию? Ничего! Ровным счетом ничего… В общем, осмотр не дал ни одной улики. Не считая очков, что смотритель замка аккуратно сложил и оставил на парапете за минуту до того, как свести счеты с жизнью.

Теперь эти очки лежали на рабочем столе посреди груды бумаг, с которыми работал Дионисиади перед смертью. «Но почему он спрыгнул? Почему? — настойчиво билась в голове Антонидиса одна и та же мысль, не дававшая ему покоя. Он сидел в одиночестве в небольшой келье с толстыми стенами, что использовалась Дионисиади в качестве рабочего кабинета в течение тридцати с лишним лет. — Что я сделал или сказал такого, отчего взрослый разумный человек вдруг совершенно потерял голову, будто сошел с ума от страха, и решил свести счеты с жизнью? Да еще в такой спешке? Какого черта на него нашло? Чего он так испугался? И что мне теперь искать?»

Кабинет смотрителя старший инспектор внимательно и придирчиво исследовал еще раз сам, лично, после того, как эксперты закончили работать в нем. Не то чтобы он не доверял своим сотрудникам — скорее из отчаянного желания чуда. Так бывает, думал он, методично и профессионально обыскивая кабинет, когда теряешь телефон или ключи, затем по нескольку раз проверяешь одни и те же карманы, словно потеря может каким-то волшебным образом вдруг обнаружиться в них. Антонидису было знакомо это тоскливо-щемящее чувство: он частенько терял ключи от своей квартиры, что приводило к неприятным беседам с квартирной хозяйкой. Но чуда обычно не происходит. Сколько ни стучи раздраженно ладонями по пустым карманам — толку не будет! Вот и здесь результат был тот же. Ничего. Книги на полке, в большинстве своем — научные монографии по истории Киклад, на столе — рисунки и схемы замка, какие-то чертежи, строительная документация, каталоги выставочных экспонатов, черновики каких-то записей технического характера, которые он быстро пролистал, — ничто из найденного не объясняло случившегося. Ни прощальной записки, ни дневника смотрителя, — пусто!

Антонидис понимал, что, несмотря на жесткое заявление, сделанное им на этом самом месте несколько часов назад, по большому счету, ему было нечего предъявить Дионисиади. Не считая неувязки со временем, от которой тот, при желании, легко мог отвертеться, сославшись на старость, проблемы с памятью, плохое зрение, утреннее недомогание, высокое артериальное давление после бессонной ночи, — да и мало ли что! Перепутал — и все. И пойди докажи! Или вообще — по совету юриста — отказался бы от своих слов, сославшись на состояние аффекта или склероз.

И вовсе камня на камне не оставил бы от обвинений в адрес смотрителя во время слушаний в суде нанятый владельцем замка любой мало-мальски грамотный адвокат в Афинах. О, он дал бы волю красноречию, пользуясь возможностью привлечь к себе общественное внимание и набрать карьерные очки за счет опростоволосившегося провинциального полицейского. Адвокат бы его не пощадил. Антонидис буквально слышал, как льется эта гладкая и хорошо отрепетированная речь, а звучный голос отражается эхом от украшенных лепниной колонн и потолка зала судебных заседаний Афинского Дворца правосудия.

«Старый, полуслепой человек, кабинетный ученый, уважаемые присяжные! Только и знает, что читать книги, писать исторические справки да составлять отчеты о выставках. Тридцать лет беспорочного труда на пользу науки! Ну ошибся, подумаешь! С каждым в такой ситуации это могло случиться. Представьте себя на его месте: выйти утром на прогулку и обнаружить труп! Кто бы не растерялся? И все же он позвонил в полицию сам, дамы и господа! Причем сделал это немедленно, как только нашел тело того несчастного погибшего юноши! Сколько минут прошло? Пять, десять, пятнадцать? Так ли это важно, в конце концов? У него не было в руках секундомера, чтобы зафиксировать свои действия поминутно. Нельзя не подчеркнуть, что Дионисиади полностью шел на сотрудничество с местной полицией, которая, вместо того, чтобы разобраться в его показаниях и найти в них здравое зерно, начала грубо запугивать несчастного больного старика и довела его, прошу это отметить, до самоубийства! Какая неоправданная и ничем не обоснованная жестокость, дамы и господа! Доколе мы будем потворствовать грубому полицейскому произволу на наших островах? Разве к нам вернулись времена хунты и террора? Разве этот случай не показывает, что у гражданина Йоргоса Дионисиади были грубо попраны его гражданские права и свободы, дарованные ему Конституцией Греческой Республики?! Разве не сказано в пятой статье: „Личная свобода неприкосновенна. Никто не может подвергаться преследованию, аресту или какому-либо иному ограничению свободы, кроме как в тех случаях и таким образом, когда и как это определено законом“? Налицо, повторюсь, грубейшее нарушение, и сегодня под сводами этого Дворца правосудия мы не вправе закрыть на это глаза, История нам этого не простит!.. Мы должны… Бу-бу-бу… Полицейский произвол… Тра-та-та… Позор и беззаконие…»

И пошло-поехало!

Антонидис в мельчайших деталях представил эту действительно позорную для своего профессионального достоинства картину. Адвокат со знанием дела сплясал бы на его костях, — этим столичным господам только дай возможность прославиться и попасть в газеты. И еще спляшет, если не довести дело до конца. Недаром поборовший к концу разговора шок представитель владельца замка мрачно обмолвился, что юристы хозяина непременно займутся этим происшествием. Сам хозяин, кстати, задержался в Афинах по срочному делу. Видимо, решил прибыть на Наксос вместе со своими юристами, понимающе вздохнул Антонидис. Перспективы впереди были самые мрачные.

Выход из сложившейся ситуации только один: доказать, что подозрения полицейского имели под собой основания, и старик действительно был каким-то образом причастен к первому преступлению. Но как? Теодорос Антонидис в отчаянии охватил голову руками и погрузился в размышления. В такой позе и застал его звонок владельца виллы «Афродита».

— Простите, Теодорос, — раздался в трубке как всегда спокойный и уверенный баритон Смолева, говорившего на блестящем английском. — Мой телефон был отключен. Меа кульпа.[59] Но я постараюсь ее загладить. Но сперва о деле: что-то случилось?

— Убийство и самоубийство, господин Смолев, — откашлявшись, устало произнес инспектор полиции, потирая покрасневшие от усталости веки. — Убийство, судя по всему, жестокое и умышленное, а самоубийство — глупое, нелепое, совершенно необъяснимое, и — у меня на глазах… Да, да, кошмар! Я занимаюсь ими целый день. Ни одной зацепки, как назло. Мне крайне необходимо с вами посоветоваться! Я собрал здесь все материалы, что нашел, изучил их, насколько смог, но они ни о чем мне не говорят. Возможно, что я чего-то не замечаю. Или не понимаю. Я хотел бы… если вы не против, изложить вам ход своих рассуждений… Но если я не вовремя…

— Ну что же, — после паузы ответил Смолев, подавив тяжелый вздох. — Надо — значит надо! Расследование ждать не будет. Вопрос, когда? Вот что, Теодорос! Берите-ка все материалы, что есть, и приезжайте к нам на виллу прямо сейчас. Только одно условие: сначала у нас будет праздник барбекю. Все уже собрались. Да и вам надо развеяться. Поужинаете, выпьете бокал белого вина, послушаете музыку, пообщаетесь, немного отвлечетесь. Судя по голосу, вам это необходимо. Отказа я не приму. А потом мы с вами оставим гостей праздновать, а сами обсудим дела у меня в кабинете. Я буду в полном вашем распоряжении столько времени, сколько потребуется. Я обещаю! Согласны?

[59] Mea culpa — моя вина, лат. — прим. автора