— Значит, игра?
— Именно, — отвечает она и скрещивает руки на груди, как будто ставит между нами стену. — Но предупреждаю: я играю жёстко.
— Прекрасно, — усмехаюсь. — Тогда сыграем в шахматы. Но не в обычные.
— В шахматы? — Она подаётся вперёд, глаза сверкают. — Что ты задумал, Уинтерс?
— Проигрываешь фигуру — снимаешь вещь. — Я говорю спокойно, деловым тоном, будто оглашаю правила сделки. — Играем на раздевание. Каждая потеря — шаг к поражению. Или к победе.
Её смех — мягкий, как шелк, и в нём сквозит провокация.
— Значит, ты хочешь рискнуть, мистер Уинтерс?
— Я не против проиграть пару пешек, если это приведёт к нужному финалу.
Она прищуривается, потом медленно наклоняется ко мне.
Её голос становится ниже, почти шёпотом — Тогда готовься. Я не стану тебе поддаваться.
— Возможно, — отвечаю, глядя прямо в её глаза, — мне придётся сделать ход, после которого ты сама захочешь сдаться.
Она улыбается — медленно, с вызовом.
И в этот момент я понимаю: между нами нет ни победителей, ни проигравших. Есть игра, где ставки слишком высоки, чтобы отступать.
Колёса джета мягко касаются взлётной полосы, и в груди будто что-то щёлкает. Нью-Йорк встречает нас неоновой серостью и промозглым ветром — типичный утренний город, где даже воздух пахнет деловыми костюмами и срочными встречами.
Я смотрю в иллюминатор, как капли дождя бегут по стеклу, и чувствую, как внутри возвращается то старое, неприятное чувство — будто меня снова затягивает в игру, из которой я когда-то выбрался с трудом.
Люк открывается, и навстречу сразу бросается гул. Внизу уже ждёт делегация — представители фармацевтического гиганта“Helix International”(«Хеликс Интернэшнл»), которых мы будем защищать в суде. Трое мужчин в строгих костюмах, женщина в очках с золотой оправой, и парочка помощников с папками и телефонами. Всё чинно, сухо, корпоративно.
И всё равно, от их напряжённых лиц веет тревогой — как от людей, чья репутация трещит по швам.
Я спускаюсь по трапу первым, Тесса идёт следом — спокойная, собранная, с той самой лёгкой улыбкой, которая одним видом способна растопить мой лёд.
— Мистер Уинтерс, — протягивает руку старший представитель компании, мистер Кларк. — Благодарим, что нашли время лично возглавить защиту. — Это не альтруизм, — отвечаю сухо. — Это профессиональный интерес.
Он нервно усмехается. Все вокруг мгновенно замирают в почтительной паузе, когда Тесса подходит ближе — на ней деловой костюм глубокого изумрудного цвета, и даже мужчины, привыкшие к акульим переговорам, на секунду теряют ход мысли.
В машине до конференц-центра Кларк в общих чертах излагает стратегию: три иска, обвинения в манипуляции исследованиями, подкуп экспертов, подрыв репутации. Всё серьёзно. Но я слушаю его вполуха — город за окном шумит, пульсирует, живёт, и я чувствую, как каждый его звук пробуждает во мне прошлое.
Конференц-зал ослепляет светом.
Сотни камер, журналисты, вспышки — каждый взгляд цепляется за меня, будто за трофей. Я не появлялся на публике почти два года, и теперь ощущаю на себе этот голодный интерес прессы. Всё, что я когда-то умел игнорировать, сегодня возвращается с утроенной силой.
Я направляюсь к подиуму, и колёса кресла катятся по ковровому покрытию с едва слышным звуком. Зал словно замирает. Люди всегда реагируют одинаково — лёгкое замешательство, мгновенный взгляд вниз, и потом натянутая вежливость. Я привык к этому. Привык к тому, как мир пытается делать вид, будто ничего не замечает.
Я вижу, как кто-то из журналистов исподтишка фотографирует мои руки на колёсах. Холодная волна проходит внутри, но лицо остаётся каменным.
Тесса идёт рядом, чуть позади, её шаги лёгкие и уверенные. Когда мы приближаемся к сцене, она наклоняется, и её пальцы едва касаются моей руки — почти невесомо, но я чувствую это до дрожи.
Этот короткий жест — как спасательный круг. Она чувствует мой внутренний зажим. И своим присутствием будто даёт понять: ты не один. Не демонстративно. Не из жалости. Просто тихая, уверенная поддержка.
Я поднимаю взгляд — и встречаю десятки объективов.
Камеры уже нацелены на нас. Каждая вспышка — как выстрел.
Но я не отвожу глаз.