И завертелось…
Начальник поезда к неучтенному трупу — в списке пассажиров Паоло Каналли не значился — отнесся куда спокойнее. Хотя в восторг, понятное дело, не пришел.
Высокое начальство только бросило взгляд в наше разгромленное купе, вздохнуло тяжко и дало отмашку подчиненным:
— Экстренная остановка в Смоллвиле.
— Но расписание… — осмелился возразить кто-то.
— Разберемся! — проронил начальник поезда тяжело и полоснул взглядом по съежившемуся проводнику. — А вы, Джейкобс, потрудитесь объяснить, как в вагоне первого класса оказался «заяц».
Бедняга только голову в плечи втянул, готовясь принять на нее громы и молнии начальственного гнева.
Железнодорожники действовали так четко и слаженно, что я только диву давалась.
— Такое чувство, что они проделывают это ежемесячно, — пробормотала я себе под нос.
Дариан даже не поднял глаз от журнала.
— Чаще, чем ты можешь вообразить. Во всяком случае, мне доводилось слышать и о смертях, и о драках, и разрешения от бремени случаются.
Меня передернуло. Кстати, почему тогда проводник был так потрясен? Или он новенький, еще не привык, не отрастил броню?
Сейчас проводник, растерявший большую часть своего лоска, нес вахту возле опечатанного купе.
Поезд стоял на какой-то богом забытой платформе. Вокруг темень, хоть глаз выколи, только в тусклом свете одинокого фонаря видны не скошенные сорняки на обочинах да скромный, весьма обшарпанный вокзал. Большинство пассажиров сладко спало, еще не подозревая о крушении своих планов. Не разбудили их ни грохот, ни шаги, ни голоса. Вот что значит чистая совесть!
Мы нашли приют в купе Дариана и Рэддока. Бледная Мари судорожно сжимала наброшенный на плечи плед и невидящим взглядом смотрела перед собой. На столике перед ней остывал нетронутый чай. Дариан — тщательно одетый и даже выбритый — со скучающей миной листал журнал. Рэддок вручил мне чашку кофе, щедро сдобренного коньяком, и куда-то умчался.
Со скуки я принялась листать его книгу по криминалистике и неожиданно увлеклась.
От самообразования меня оторвала распахнувшаяся без стука дверь. В купе, и без того переполненное, втиснулись еще двое: очкастый тип лет тридцати и флегматичный краснолицый толстяк, на вид далеко за пятьдесят.
— Доброе утро, — блеснул стеклами очков молодой и сразу взял быка за рога: — Кто из вас ехал в третьем купе?
— Доброе, — ответила я с некоторым сомнением. В сложившихся обстоятельствах звучало это двусмысленно.
Дариан поморщился — двусмысленности он любил не больше, чем зубную боль — и выкрутился:
— Приветствую, мистер?..
Мари лишь слабо кивнула и еще сильней сгорбилась.
— Гордон, окружной прокурор, — представился тот, что в очках. — А это Хопкинс, шериф.
— Здравствуйте, — прогудел краснолицый и склонил голову.
Его дубленая ветрами физиономия выглядела спокойной и чуточку сонной. Одет он был просто, даже небрежно: на ногах ковбойские сапоги, видавший виды стетсон заломлен набок, костюм изрядно пропылен. От шерифа несло крепчайшим табаком и не менее крепким кофе, несколько пятен от которого виднелось на рубашке. Зато прокурор был гладко выбрит и одет не без шика. Должно быть, костюм он выбирал с оглядкой на фотографии в прессе. На мой вкус, он все же переборщил и теперь больше походил на гробовщика, чем на преуспевающего юриста.
Шляпы ни один из визитеров не снял.
— Так кто из вас ехал в соседнем купе? — повторил Гордон въедливо. У него были бледно-голубые глаза чуть навыкате и постное лицо истого поборника закона, который желудок положил на этом достойном поприще.
За неимением свободного места им обоим приходилось стоять.
Мари молчала, словно ей язык отстрелили. Пришлось сознаться:
— Мы с мисс Вайтон. Я — Лилиан Корбетт. А это моя попутчица, мисс Мари Вайтон.